bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Вторым по ненавистности налогом была Габель. Точнее - габель дю сель - соляная габель. Само название габель применялось для обозначения различных косвенных налогов. Но накал ненависти французов именно к соляной габели был таков, что и тогда и сейчас под этим именем понимают прежде всего и только ее.

Этот налог был введен в качестве постоянного при Филиппе VI и заключался в королевской монополии на соль. Для каждой провинции создавались хранилища, куда каждый производитель был обязан продавать всю соль по фиксированной цене. Попытка продать соль помимо хранилищ приводила к конфискации. Розничные торговцы покупали соль на хранилищах уже по более высокой цене. Разница между ценой покупки и ценой продажи составляла собственно налог.

На практике у короля нет пока инструмента, чтобы торговать солью самому. Поэтому габель отдается на откуп посредническим компаниям, которые вносят в казну необходимую сумму и далее компенсируют свои расходы за счет населения. Компенсируют - слово неудачное. Точнее так - бессовестно грабят население.

Соль нужна людям, соль нужна животным, соль нужна для хранения припасов. Но французы готовы даже обойтись без соли, только кто ж им даст. Француз платящий "великую габель" обязан купить определенное количество соли на каждого члена семьи старше восьми лет. Это называется "соль в горшок и на засолку". Оффисье (чиновники) и организации имеют право на "свободную соль" без уплаты габели. Им даже компенсируется стоимость неиспользуемой соли. Это приводит к тому, что они начинают приторговывать солью на стороне. Тогда корона идет на то. чтобы травить своих уклоняющихся от уплаты подданых - в соль для технических целей добавляют ядовитые вещества.

Габель - абсолютно несправедливый налог. Основную его тяжесть несут области "великой габели" - сердце Франции, где применяется режим принудительной покупки со складов. Области "малой габели" - Дофине, Лангедок, Жеводан, Прованс, Руэрг, Вивьера, - покупают соль со складов, но сколько хотят. Чтобы побудить покупать больше, здесь и налог был вполовину меньше. Область "четверти рассола" - часть Нормандии, где королю отдавали четверть выпаренной соли. Области, выкупившие себе право не платить габель - Овернь, Лимузен, Пуату, Бордо, Сентонж, Ангумуа, Перигор, Керси, Гиень. Области, свободные от уплаты габели (в соответствии с оглашениями о присоединении ко Франции) - Бретань, Нижняя Наварра, Беарн, впоследствии Эно, Фландрия и Артуа.

Так вот, цена соли в одной провинции могла быть в ШЕСТЬДЕСЯТ раз выше, чем в другой. Ладно, такой разрыв мог быть между весьма удаленными областями. Но на границе Мэна (высокая габель) и Бретани (свободна от габели) цена соли разнилась в ДВАДЦАТЬ-ТРИДЦАТЬ раз. На одной стороне - 2-3 ливра, на другой - 55-60 ливров.

Теперь вопрос на засыпку - чтобы вы сделали, живя на такой границе? Правильно, занялись бы контрабандой. Где-то половина населения болот Бретани и жила на эти "двадцать-тридцать процентов". В том числе и знаменитый Жан "Шуан", который во время революции поднимет роялистский мятеж. А ведь контрабандистов соли ("фальшивосольщиков"), попадись они без оружия, ссылали на галеры, а с оружием - так и казнили. Зачем им оружие? Гм, а вы бы на месте откупщиков мирились с потерей таких барышей? Вот и они посылали охотиться на фальшивосольщиков своих контролеров - габелеров. По всему королевству гремела постоянная гражданская война за соль - с убитыми и ранеными.

И все ради чего? В доходах короны габель составляла по современным подсчетам где-то ШЕСТЬ процентов. Сколько же выжала из французов крови, пота и слез шайка купцов-откупщиков и стоявшей за ними знати - не узнает никто и никогда.

Если вы думаете, что это преувеличение, вот вам пара фактов о том, как яростно французы бились против габели. 1542 год - Франциск I пытается ввести общую для всех провинций габель. Восстают Ангумуа, Сентонж и Бордо. Нотабли и губернатор убиты. Восстание полыхает шесть лет, его топят в крови, но Генрих II вынужден дать возможность им раз и навсегда откупиться от габели.

В 1639 году Людовик XIII попытался отменить режим "четверти рассола" на полуострове Котанен. В Нормандии вспыхнуло восстание "босоногих". Кардинал Ришелье дает указание жестоко подавить его, ради устрашения страны. Нормандские города теряют все свои привилегии, но "четверть рассола" сохраняется.

В 1661 году Людовик XIV вводит габель в только что присоединенном Руссильоне - и с 1667 по 1675 здесь полыхает восстание Ангелов, настолько ожесточенное, что Король-Солнце сам пытается сбагрить эти земли Испании. В итоге после кровавого подавления восстания Руссильон получает право самостоятельно определять сумму габели.

В 1675 году в Бретани ввели гербовый сбор. Как только в народе возник необоснованный слух, что планируется распространить на Бретань габель, только слух, полыхнул весь запад Франции. И Бретань тоже - которая через сто двадцать лет будет драться за короля. В требованиях крестьян габель сравнивалась с чумой и смертью.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Королевские финансы при Старом Порядке можно охарактеризовать одним словом - бардак. Короне вечно не хватало средств, денег требовалось все больше и больше, и платить их в основном приходилось простолюдинам. Про королевские налоги можно писать монографии и драмы, но вникать во все их разнообразие большого смысла нет.

Достаточно запомнить два самых ненавистных простым французам слова - Талья и Габель.

Талья для этого времени - главный источник пополнения казны. Лишь к концу правления Короля-Солнца ее доля упадет до 25% поступлений в казну. Пока же она составляет около половины всех доходов. Королевская Талья введена Генральными Штатами 1439 года по принятии решения о сохранении постоянной королевской армии. На ее содержание и вводился новый прямой налог, собираемый с каждой семьи королевства, за исключением дворян и духовенства. Более того, Штаты дали разрешение королю повышать размеры тальи каждый год в соответствии с ростом расходов на оборону.
Это была тяжелая ошибка с их стороны. Корона становилась в большой степени финансово независимой  и могла в принципе обойтись без Штатов.

Поскольку теперь корона была не ограничена фиксированной суммой, она могла сама решать, сколько денег ей нужно. То есть размер тальи изначально устанавливался смотря по тому, сколько предполагается потратить, а не сколько можно собрать. Чтобы определить, сколько же на самом деле можно выжать из добрых французов, королевский казначей, ответственный за свой район - генералитет, осенью инспектировал свой район и информировал корону о его состоянии. Исходя из этих сообщений и планируемых расходов Финансовый Совет Короля ежегодно устанавливал общую сумму тальи и разверстывал ее по генералитетам.

В так называемых "выборных" провинциях (то есть тех, что участвовали в выборе депутатов на Генеральные Штаты) раскладку между финансовыми округами - элекциями, производили казначеи короля. Здесь обычно господствовала подушевая система обложения. Точнее поочаговая - в регистры плательщиков тальи вносилось только имя главы семьи рютюрье (простолюдинов). Сборщик налогов взыскивал с каждого из них по своему усмотрению, судя по внешним признакам достатка и влиятельности. Легко себе представить взяткоемкость такого подхода и возможности произвола, которые он давал.

Провинции "Штатов", то есть как бы независимые государства, связанные с короной личной унией (Бретань, Бургундия, Прованс, Дофине и т.д.), имели свои собственные Штаты - собрания представителей трех сословий. В этих "государствах" сумма налагаемой на их население тальи должна согласовываться с провинциальными Штатами. И уже они сами разложат ее по епархиям и приходам, и сами будут следить за сбором. Здесь обычно талья собирается поземельно, как  налог с недвижимости. Составляется кадастр, в котором переписываются земли, с которых взимается талья, их площадь и стоимость. В этом случае талья взыскивается только с владельцев рютюрной собственности, независимо от происхождения. То есть, дворянин, владеющий облагаемой землей, будет платить талью, а крестьянин, владеющий "благородной" землей, талью за нее не платит.

В обеих случаях сборщики налогов, выбранные из числа прихожан люди, несут ответственность за то, что необходимая сумма будет собрана. В случае недоимки они будут покрывать ее своим имуществом. Если недостача не будет ими выплачена из своего кармана - отправятся в тюрьму. Богатого сборщика оттуда могут вытащить покровители, бедные сборщики так и помирали в тюрьме.

Именно сборщики раскладывали талью по приходам. А собственно сбор суммы с плательщиков конкретного прихода - это внутреннее дело общины. Она связана круговой порукой - сумму, что не собрали, будут доплачивать все. То есть недостаточно заплатить талью за себя - надо платить и за того парня.

Теоретически предполагалось, что казначеи и сборщики смотрят за платежными силами населения и не облагают его непосильным бременем. На практике купивший должность казначей часто ленился проводить инспекцию, или отдавал предпочтение одним районам в ущерб другим. Но хуже всего, конечно, дело обстояло со сборщиками. Они очень часто подделывали документы, откладывая деньги в свой карман, или закрывали глаза на неуплату тальи друзьями и родственниками, перекладывая расходы на остальных.

Пример им в этом, увы, подавала сама корона. Помимо дворян и духовенства освобождение от уплаты тальи стали получать и другие социальные группы - чиновники, военнослужащие, и даже целые города - в том числе и Париж. Более того, освобождение от уплаты тальи получила вся Бретань.

Нет ничего удивительного, что крестьяне начали массово отказываться платить. В 1641 году элекция Лош с 1632 и за последующие годы задолжала более 1 миллиона ливров; к 1643 году генералитет Бурж имел задолженность в 2,25 миллиона ливров за шесть лет; в сентябре 1642 года пять элекций в области Монтобан были должны государству 1 175 073 ливров за 1639—1641 годы. Ситуация ухудшилась из-за сборщиков налогов, которые оправдывали невыполнение своих обязанностей сопротивлением крестьян.

Правительство ответило на неуплату тальи силовыми мерами - движимое имущество и скот должников конфисковывались и распродавались с аукциона. Если неплательщик хотел вернуть их, ему приходилось платить выкуп и возмещать расходы на конфискацию. Чиновники могли ждать несколько лет, а потом просто разграбить деревню подчистую. Туда, где их уже не пускали на порог, входили королевские войска. Они расквартировывались там и не уходили, пока строптивцы не заплатят сполна. Вели они себя при этом как в завоеванной стране, так что в ноябре 1638 года представители общин Гиени умоляли правительство взимать налоги в соответствии со старым обычаем и не использовать войска «из-за разорения и расходов, причиняемых ими народу».

При Ришелье специально предназначенные для помощи финансовым чиновникам войска располагались в большинстве провинций. Это была легкая кавалерия, из которой формировались роты в 50 — 100 человек, каждая под командованием офицеров. Их обязанностью было сопровождать правительственных чиновников в поездках для сбора налогов и расквартировывать войска в неплативших приходах. Их набирали и платили им откупщики, а контролировали местные интенданты. Войскам хорошо платили, чтобы обеспечить их лояльность. Первая рота fusiliers pour les tailles была создана в Ангумуа в мае 1636 года, но вскоре расформирована из-за своих преступлений. Однако между 1640 и 1644 годом множество таких рот были прикомандированы к интендантам. Фискальные войска просуществовали во Франции вплоть до февраля 1877 года.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Такова была тяжелая жизнь крестьянина-землевладельца. Опоры королевства. Прошли лихие времена Бертранов де Борнов. С укреплением королевской власти и освоением античного наследия модно стало воспевать "пейзан". Они, конечно, ниже священников, дворян и чиновников, но почитаются выше рабочих и ремесленников. Разумеется, пасторали говорят только о крестьянине-землевладельце. В реальности их было всего около десяти процентов от списочного состава.

Французские крестьяне дробят свои цензивы между сыновьями. Поэтому рано или поздно наследники цензитария, которым не повезло родиться в многочисленной семье, переходят в разряд "кусочников". Они держали крохотные цензивы в 2-8 гектар, которые не могли их прокормить. Поэтому кусочник арендовал землю у господина и тем существовал. Дабы не уронить своего достоинства, кусочник никогда не работал по найму, исключительно в порядке взаимопомощи. К этим бедолагам относились терпимо и в течение одного-двух поколений они сохраняли высокий ранг. Но верно и обратное - выходец из кусочников, разбогатев, не мог быть сразу принят обществом в качестве "землепашца". Ему приходилось долго дожидаться признания.

Крестьяне, потерявшие землю, вынуждены были арендовать ее у землевладельца. Благо господская запашка составляла только 10-15% площади пашни, а все остальное для того и предназначалось. Теоретически сеньор мог установить любой срок аренды, хоть в один год, но для Старого Порядка это было слишком эпатажно. Обычно все-таки преобладала долгосрочная аренда - на десять лет, пожизненно, или даже на несколько поколений. Арендатор, в отличие от цензитария, расплачивается с сеньором долей урожая - шестой, четвертой, третьей. К концу века появится испольщина - взимание половины урожая, широко распространившееся в 18 веке. Испольщина, все же, характерна для крупных арендаторов. Тем не менее, арендатор находился в гораздо более тяжелом положении, чем цензитарий. С него в итоге взимали до двух третей урожая. Разбогатевшие арендаторы постепенно сливались с цензитариями в общую касту "землепашцев".

Тому же, кто не мог получить землю в аренду, приходилось становиться поденщиком - низшим элементом в глазах общества. Парадоксально, но материальное положение его при этом могло даже улучшиться. В отличие от Англии и Испании поденщик здесь не синоним голытьбы. у него, как правило, есть дом, садик, хлев. Большую часть оплаты он получает натурой, время от времени - несколько грошей в день. Зимой он живет в долг или в счет аванса. Поденщики составляют не менее половины крестьянского населения. Среди них могут встречаться весьма богатые личности, занимающиеся выращиванием скота или ремеслом.

Отдельная категория - это держатели упомянутых ранее земель, сохранивших статус со времен крепостничества. Хотя держатели этой земли и сохраняли статус крепостных - сервов, они были лично свободными людьми. Они не могли передавать свою землю по наследству, но обычно сеньор и так передавал ее наследнику держателя. Зато с серважа брался раз и навсегда фиксированный ценз.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
А теперь как вы думаете, ел ли Жан-Простак хоть из этой скудной пшенички, так самоотверженно выращенной, румяный белый хлебушек? Если да, то можно только поаплодировать вашему оптимизму. Белый хлеб по карману лишь богачам. Крестьянин ест его только на большой праздник. А так, лучшее, на что он может рассчитывать, - хлеб из смеси пшеничной и ржаной муки. Каждый день и его может позволить очень богатый крестьянин, кулак. Середнякам можно постоянно есть ржаной хлеб, а беднота вынуждена перемалывать ячмень, овес, гречиху, каштаны. Разумеется, хлеб бедноты содержал множество отрубей и обсевок. Кроме хлеба, зерно шло на каши – просяную, ячменную, овсяную, гречневую, в сочетаниях между собой и с заправками.

Так куда же уходила пшеница? Во-первых, на продажу. Для уплаты налогов. Подробно о налогах стоит поговорить отдельно, но что в них было общим – все они выплачивались звонкой монетой. Поскольку пшеница стоила дороже остальных злаков, ее и продавали в первую очередь. Заметим, что налоговое обременение до Тридцатилетней войны было еще сравнительно легким. Дальше будет хуже.

Чтобы понять, на что же еще крестьянин вынужден расходовать пшеницу, разберемся с социальным и экономическим положением деревни. Крестьянин здесь давно уже лично свободен, и единственное, что напоминает о крепостничестве – земли, подлежащие праву мертвой руки, - переходящие сеньору после смерти владельца. Дворяне раньше распродали большую часть своих доменов. Часть из них скупили горожане, часть – крестьяне. В XVI веке крестьянские владения охватили намного более половины пашни. Теперь же началось контрнаступление сеньоров – как старых, так и нуворишей. Они постоянно и неотступно отбирают свою землю назад, так что скоро в крестьянской собственности останется только 35-40%.

Самое главное – что понимается под собственностью крестьянина на землю. Крайне редко действительное владение землей в полном смысле слова. Такие аллоды составляют скорее юридический казус и их общий размер где-то 1-3% пашни. Под правом собственности крестьянина на землю подразумевается в первую очередь право передавать ее по наследству. Юридически такая пашня оформляется как цензива. Цензива обычно свободна – то есть допускает продажу ее крестьянином другому владельцу, с выплатой последним кругленькой суммы сеньору. Но главное не продажа – главное, что сеньор не может отобрать цензиву у крестьянина и отдать кому-то еще, кроме его наследника.

За то, что крестьянин ею пользуется, он обязан ежегодно выплачивать господину фиксированную сумму – ценз. Сеньор не может увеличивать размер цензивы. Единственное, на что он имеет право – увеличивать сумму, которую ему выплатит наследник при вступлении в права владения. А потом тот будет платить все тот же ценз, что платили его предки в XVI, XV, XIV веке. Задачка для третьего класса – если ценз остается неизменным, а цены стремительно выросли, что происходит с дворянами? Они разоряются. Попытки повысить ценз (сверхцензы) неизменно проваливаются – визгу (восстаний) много, а шерсти (денег) – чуть.

Именно поэтому дворяне ведут ожесточенный бой за возвращение себе земель, цензивой не являвшихся. Именно поэтому они возвращают к жизни давно забытые, засыпанные пылью веков феодальные права. Да, сеньориальные поборы во Франции – это не пережитки прошлого, как принято думать. Это последствия развития капитализма, как и второе издание крепостного права в Восточной Европе.

Самый тяжелый из этой плеяды феодальных «зомби», шампар – наследник прежнего сеньориального оброка. Это натуральный оброк, пропорциональный размеру урожая. Размер его мог колебаться от каждого шестого снопа до каждого шестнадцатого, в среднем составляя каждый восьмой или девятый сноп. В отличие от налогов, все, что сеньор не смог взыскать, для него пропадало. Задолженность по уплате шампара не предусматривается. Поэтому многие феодалы предпочитают его монетизировать – шампар обращают в добавочный ценз, за меньшую сумму, зато сразу деньги и с правом взыскивать долги. Те из землевладельцев, что поухватистей, или, наоборот, консервативней, сохранят шампар до Революции.

Приоритетными из сеньориальных прав были права случая - экстраординарные доходы, получаемые при наступлении некоторого события. Например, при продаже цензивы. Чаще всего следовало уплатить двенадцатую часть стоимости земли. Но кое-где, как в Сенсе, Бордо или Периге, речь шла о шестой или пятой доле суммы сделки. Конечно, при таком поборе мало кто согласится ее купить, поэтому сеньор «отказывался» от своего права за четверть или половину «сбора с продажи». В случае смерти феодала или цензитария взималась «подать с головы». Как правило, она составляла сумму удвоенных годовых платежей, но вообще можно было выбрать взыскание всех плодов цензивы за год или три года.

Наконец, это баналитеты – сеньориальные монополии. Крестьяне обязаны пользоваться только мельницей господина, только его печью для хлеба, только его виноградным прессом. За их использование требуется отдать часть полученного продукта или заплатить деньги. Нарушение баналитета карается штрафом или конфискацией. Кроме того, баналитетом могли быть бык и кабан. В этом случае крестьяне обязаны использовать для случки производителя своего господина. Баналитет на продажу вина запрещал в течение от 30 до 40 дней после сбора урожая кому-то еще кроме сеньора продавать вино в его владениях. И везде требовалось что-то отдать.

Наконец, крестьянин платит сеньору за правосудие. Ну и еще, иногда, за избавление от права выказывать почести, полагающиеся сеньору, порой совсем дикие и бессмысленные. Церковная же десятина, несмотря на угрожающее название, в реальности сводилась к 2-4 процентам.
Сколько в сумме вытаскивали из крестьянина-собственника? Сказать сложно. Исследователи, произведя скрупулезный расчет по задокументированным цифрам, получили, что где-то половину выращенного им. В реальности же – бог весть, в документы попадало далеко не все и не всегда.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Возделываемая земля – синоним пашни. Она занимает 85-95% процентов всех угодий. Хлеб – всему голова. При его выращивании применяется все тот же трехпольный (яровые, озимые, пар) или более древний двупольный севооборот. На засушливом юге и в Нормандии в общем предпочитают двуполье на севере – трехполье. Но это примерно. Двуполье легко можно встретить на Севере, а трехполье – на Юге, и уж конечно они причудливо переплетаются близ границы между ними. То есть из той трети-половины земель, что вообще обрабатываются, еще от трети до половины каждый год простаивают без пользы. И вот с такого мизера кормится все это великолепие, по которому любят вздухать духовно богатые девы и юноши.

Для вспашки применяется плуг с отвалом, который тащат четыре, шесть, восемь быков. В основном – быков. На худой конец – мулов. Лошадь на пашне еще редкий гость и теоретики-новаторы спорят, есть ли у нее преимущества перед быком. Вспахать землю сохой – это уже нечто из древней истории. Да с этим обычный крестьянин и не справится. С внедрением плуга обрабатываются преимущественно тяжелые земли. которые сохой не расковырять.

В структуре посевов главное место принадлежит злакам – около 80%. Половина отводится пшенице и ржи, другая половина – ячменю, овсу, гречихе, просу. Гречиху тогда считали злаком, «черной пшеницей». Для бедняков Нормандии и Бретани она была спасением – ее высевали после уборки пшеницы и она успевала созреть до зимы. Еще один спаситель – каштан. Бедняки делали из него муку, спасавшую их от голода – картофель останется ботанической экзотикой до самой Революции. Когда же дело доходило до желудей, это означало страшный голод. Необходимое дополнение любой злаковой диеты – бобовые. Горох, чечевица, бобы, нут были также важны, как зерно.

Но основными кормильцами людей и лошадей оставались пшеница и овес. Пшеница высевается на унавоженный и перепаханный пар, овес высевается туда, где была пшеница, а овсяное поле уходит под пар. Как легко увидеть, пшеница – главная. Поле предназначенное для нее перепахивается три, четыре, пять раз, и весь навоз предназначен для него. За его внесением тщательно следят, количество навоза и право инспекции – важный пункт соглашения между землевладельцем и арендатором. Образуется порочный круг - подавляющее превосходство пашни и пар не дают держать много скота. А мало скота дает мало навоза. Мало навоза – низкий урожай. Низкий урожай – все поля уходят под зерновые.
Круг замкнулся – из века в век французский крестьянин выбивается из сил ради очень низких урожаев.

В XII-XIII веках, в момент внедрения системы, она давала урожай сам-три. В XVI веке – сам-четыре или сам-пять. Это очень хороший показатель. Больше только в Англии – сам-шесть, да на постоянно подпитываемых осадочными породами равнинах Нидерландов – сам-одиннадцать – сам-семнадцать. Чтобы было понятней, скажем так. Урожай сам-пять – сам-шесть означал где-то 6 центнеров с гектара. Да, здесь нет ошибки. Теперь становится понятно, почему крестьянин всегда жил на грани голода?

Пытливый читатель спросит – так откуда же брались бесчисленные тягловые животные и мясо для крупных городов. Естественно, оттуда, где пшеница почти не росла. Горы, побережья, болотистые зоны. Там почти нет зерна, зато много травы. Мало людей, но много скота. Отсюда же на каждую жатву устремляется поток сезонных рабочих, без которого крестьяне хлебных областей не справятся с уборкой. Сложность системы позволяет ей устойчиво существовать и легко воспроизводиться после самых сокрушительных катастроф. Лес, пашня, пустошь – здесь нет ничего лишнего. Эта система все время живет на грани голодной смерти, и не может от нее отойти, но сама по себе она постоянно воспроизводится.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Мы привыкли к прогрессу. Мы так привыкли к нему, что не можем представить мир, где прогресса не было. Мы смотрим на дворцы и соборы, новые платья и блюда, научные и географические открытия, новшества в экономике и политике, новое оружие и новые идеи. И не видим огромный, колоссальный океан повседневной жизни большинства европейцев, для которого все это – рябь на поверхности. Крестьянский мир, абсолютное большинство населения Франции, работал и жил точно так же как в 15 и 16 веке. Теми же орудиями, по тем же технологиям, в тех же домах, тех же костюмах, с теми же блюдами. Изменения, которые вскоре перевернут этот мир, только начинаются. Они идут медленно, очень медленно. На протяжении целой человеческой жизни их почти не уловить.

Итак, Франция того времени – страна крестьянская. 80% ее населения заняты монотонным, изнуряющим, повторяющимся год за годом на протяжении полутысячи лет трудом. Их техника и технология восходят к XII веку. И то не у всех. Плато Верхней Бургундии и Бретань живут куда более древней технологией. Они, так сказать, остались на уровне Темных Веков. Как и Восточная Европа. Это надо помнить – французское сельское хозяйство, несмотря на свою древность, все-таки хозяйство передовое.

Оно в состоянии обеспечить плотность населения 40 человек на квадратный километр. Это в восемь раз плотнее Восточной Европы. Но большинство земель по-прежнему не обрабатывается. В Провансе окультурена только треть земли, вокруг Парижа - около половины. Лес был неотъемлемой частью тогдашнего хозяйства. Во-первых, как источник дров. Уголь сравняется с дровами в каминах парижан лишь в 1840 году. А пока тепло означает дрова. Как короли, аббаты и сеньоры ни пытаются защитить лес, с 16 века простонародье ведет на него нескончаемый натиск. С точки зрения крестьян, их законная добыча – все деревья, кроме тех, что дают плоды – дуба, бука и каштана. Из леса тащат все – жерди, кору, упавшие деревья, валежник.

Другое направление крестьянского натиска на лес – право выпаса и выгона. Луга дороги, они стоят дороже пашни. Их мало, и скотина пасется в лесу. Шампояж –свободный выпас дает крестьянину право пасти скотину на парах весь год, на полях – после уборки урожая. Этого мало, и выпас идет везде – на болотах, в кустарниках, в ландах – приморских песках и болотах. Но главное – в лесу. Свиньи имеют право пастись там после созревания желудей – в октябре и ноябре. Овцам и козам путь в лес по закону был закрыт. Лошадей к этому времени уже предпочитали пости на открытом пространстве и табуны в лесах – достояние в основном Бретани и Пуату. Зато быки и коровы паслись в чаще повсеместно.
В лесу же идет сенокос и собирают фрукты. Искусственные луга появятся лишь в следующем веке, а домашние яблоневые сады пока слишком малы. Сад в это время предназначен для груш. Наконец, в лесу живут пчелы – а сахар из Вест-Индии начнет поступать на стол горожан Франции лишь с середины 18 века. Лес обеспечивал жизнь, без него Европа стала бы пустыней.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Вначале он немного позанимался устройством театра Ришелье, затем его хотели послать на мирный конгресс. Потом послали к Аррасу. Но первая серьезная работа ждала Мазарини в знакомой как свои пять пальцев Савойе. В сентябре 1640 он был послан туда, чтобы привести дела герцогства в порядок. Хотя эта работа нравилась новому агенту Ришелье, он сильно нервничал в эти девять месяцев.

Ришелье и король были больны, и находиться далеко от двора было опасно для будущего. Поэтому в мае 1641 Джулио решил, что герцогине Кристине ничто больше не угрожает, и отправился в Париж. К осени его опять начали готовить в послы мира. Урбан VIII решил, что кардинальская шляпа будет в этом деле хорошим подспорьем. 30 декабря 1641 года Джулио узнал, что он отныне кардинал Мазарини. И, естественно, поспешил первым делом поблагодарить короля. Ну и похвастаться перед двором, само собой. Увы, он невольно обманул своего святейшего благодетеля. Людовик вовсе не рвался заключить мир, совсем наоборот. Он выехал к армии и Джулио должен был сопровождать его. В пути, в Валансе, они и встретились с папским камергером. 26 февраля 1642 года Луи взял алую биретту (четырехугольная шапка с гребнями наверху и помпоном посередине) из его рук в церкви Сен-Аполлинар и возложил ее на голову Мазарини. Вот с этого момента он и приобрел то звание, под которым навечно останется в истории.

Кардинальский сан поставил нашего героя перед трудным выбором. С одной стороны, теперь он мог добраться до близкого Марселя, и сесть на корабль, плывущий в Рим. Там его ждали высокое положение, недавно купленный дворец Бентиволио, семья и уже больная мать. Всего лишь несколько дней – и он до конца дней может наслаждаться жизнью в мире, покое, богатстве и почете. От куриальных интриг его бы прикрывала французская корона, а от французских схваток за власть – папская тиара. С другой стороны, даже недолгий визит в Рим мог навсегда лишить его шанса занять место Ришелье. Первый Министр был откровенно плох, и мог умереть в любую секунду. На одной чаше весов лежали высшая власть и возможное падение, на другой – покой и золотая клетка. Мазарини решил остаться с Ришелье.

Именно в этот момент его судьба решилась окончательно. Перед самой смертью тяжелобольной кардинал был в последний раз атакован высшей знатью. Они не дотерпели буквально нескольких месяцев. Заменить Ришелье должен был фаворит короля - Анри Д'Эффиа, маркиз де Сен-Мар. Его друг, Франсуа-Огюст де Ту получил от королевы Анны кипу чистых, подписанных королем бланков. Но Австрийская играла на обе стороны. Видимо, именно она передала Ришелье копию соглашения, заключенного заговорщиками с Испанией. Сен-Мар, де Ту и Анри де Ла Тур Д’Овернь герцог де Буйон, старший брат Тюренна, были вписаны в королевские ордера на арест. Мазарини должен был отправиться к Буйону и убедить его разоружиться перед короной. Задание было смертельно опасным, поскольку Буйон, как гугенот не питал никакого пиетета перед саном кардинала, а будучи имперским князем мог в любой момент открыто перейти на сторону Испании вместе с управляемым им Седаном.
Мазарини светски разъяснил Буйону, что произошло, видимо, небольшое недоразумение. Видимо, брат победоносного Тюренна немножко запутался в статусах и границах своих обширных владений. И если он чистосердечно расскажет, как именно злодей и изменник Сен-Мар сотрудничал с врагами Франции, то ордер на арест будет аннулирован. Нет, Седан будет конфискован короной, чтобы не вводить герцога во искушение. Вот он лично, Мазарини, его и конфискует. На том и порешили. Смертный приговор Сен-Мару был фактически подписан.

Но если заговорщики и не смогли убить кардинала ножом, они убили его стрессом. Вместо того, чтобы отдыхать, Ришелье развил бурную деятельность. Он спал урывками, постоянно работал, и организм мстил гноящимися язвами, покрывшими тело, параличом правой руки, страшными головными болями. Мазарини все время работал бок о бок с Ришелье, наблюдая весь процесс управления и выполняя щекотливые и конфиденциальные поручения Первого Министра. 23 мая он засвидетельствовал большое завещание Ришелье. Но в окончательную фазу операция «Преемник» вступила в середине октября, когда Мазарини вернулся из своей миссии по конфискации Седана. Сразу же ему была поручена подготовка условий мира, работа, которую Ришелье никому не доверил бы. В это же время он дарит Мазарини аббатство Корби с годовым доходом в 50000 ливров. Преемнику Первого Министра нужно было не много, а чертовски много денег. Окончательным доказательством того, что Ришелье определился с выбором, служит его письмо от 18 ноября герцогине д’Эгийон, племяннице, той самой с кем кардинал «ел бульон». В нем Мазарини прямо именуется первым министром, и говорится, что наследовать Ришелье может только один человек, и тот – иностранец.

Но решающее слово принадлежало, конечно, Луи. Ришелье был достаточно умен, чтобы понимать – надави он на короля, и его преемник рано или поздно слетит. Поэтому он просто всячески нахваливал королю Мазарини и просил оставить всех министров на их постах. Разумеется, в этом случае они лишались шанса стать его преемниками. В любом случае, было уже слишком поздно. 4 декабря великий кардинал покинул этот бренный мир. Король не стал торопиться с назначением преемника. Мазарини было приказано пока исполнять обязанности первого министра. Что конкретно задумывал сделать Людовик, так и осталось тайной. В феврале 1643 уже самого короля скрутил давний туберкулез. Вопрос выбора первого министра потерял актуальность. На первый план вышла проблема регентства. Кандидатов была два, и ни одному Людовик не верил – ни своему брату Гастону Орлеанскому, ни Анне Австрийской. В конце концов, чтобы не нарушать традиций, регентом стала королева. Но Луи обложил ее со всех сторон. Главой семьи был назначен принц Конде, генерал-лейтенантом королевства – Гастон. Все трое должны были принимать решения только с одобрения королевского совета. Мазарини был назначен его главой. Все приходы Франции отныне переходили под его руку, и ни на одну должность королева не могла никого назначить без его согласия. Король был достаточно умен, чтобы понимать – после его смерти отстранить нового главу совета будет очень легко. Поэтому следующий ход поставил Мазарини в совершенно особое положение – он стал крестным отцом принца Людовика. Тем самым на него возлагалась обязанность заменить новому королю отца.

14 мая 1643 года король умер. Новым королем стал Людовик XIV, четырехлетний мальчик. Само собой, что вся тщательно выстроенная его отцом система сдержек и противовесов тут же обрушилась, подобно карточному домику. 18 мая Парламент Парижа, зарегистрировавший королевское завещание, единогласно проголосовал за то, чтобы исправить его. Анна получила полномочия свободно назначать и смещать министров, а также принимать решения сама, без их согласия. Но это формально, а фактически ей надо было на кого-то опереться в борьбе за власть. И кто же лучше подходил на эту роль, как не Мазарини. Возможно, многие считали, что королева первым делом избавится от него. Но вечером того же дня она объявила, что Мазарини остается в совете с рангом министра, и является его главой, когда принцы Конде и Орлеанский будут отсутствовать.

Фактически кардинал Джулио Мазарини стал Первым Министром Франции. Ему предстояло возглавлять государство долгих семнадцать лет, провести королевскую власть между Сциллой и Харибдой, выдержать войну внешнюю и гражданскую, и окончательно превратить государство в абсолютную монархию.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Ришелье доверил абсолютно постороннему дипломату, чью сторону можно было подозревать в происпанской политике, обсудить каждый пункт мирного договора с испанским губернатором Милана. Папа остался очень доволен и много хвалил Мазарини. С этого момента покровителями Джулио становятся кардиналы Франческо и Антонио Барберини – племянники Урбана VIII. Видимо, именно благодаря им наш герой приучился разбираться в искусстве. Это было тем более полезно, что Мазарини постоянно слал подарки французским министрам. И если Сервьену и Шавиньи можно было отправлять духи и перчатки, то самому Ришелье – только произведения искусства.

Следующий раз Мазарини появился в Париже через год и всего только на шесть недель. Его задачей было попытаться склонить Францию к союзу с новым герцогом Савойи. Увы, Ришелье не собирался рисковать ради этого своими швейцарскими союзниками. Этот короткий визит ознаменовался двумя символическими событиями в жизни Мазарини. Во-первых, нунций в Париже Бики выстриг ему на голове тонзуру, так чтобы сохранить роскошные локоны. Тем самым Джулио стал как бы священником. Во-вторых, он познакомился с Анной Австрийской, своей будущей соратницей, и если и не любовницей, то сердечной подругой. Ни первое, ни второе событие никак не помешали ему забавляться с прелестными француженками и итальянками.

Зато теперь он получил к статусу каноника титул апостольского (то есть папского) протонотария – одного из высших папских канцелярских чиновников. Отныне он носил фиолетовую рясу и к нему было положено обращаться «монсеньор». Ну и разумеется, отныне он мог полностью содержать свою обширную семью и личный штат персонала.

О семье Мазарини никогда не забывал. Поскольку его младший брат и одна из сестер подались в монахи, главной задачей Джулио стало обеспечение выгодных партий сестрам. В июле 1634 Маргарита вышла замуж за Джеронимо Мартеноцци, молодого вдовца, сына главного мажордома кардинала Антонио в палаццо Барберини, там же несколько недель спустя сочетались браком Джиролама и Лоренцо Манчини, ее кузен из более знатного рода. В августе Мазарини дал за сестрами приданое в размере 40000 ливров каждой, деньги дал лично Урбан VIII.

Основную часть времени Джулио проводил либо в палаццо (дворце) Барберини, либо на вилле Антонио в Банье, близ Витербо. Кардиналы Барберини конкурировали между собой, а их высокопоставленный дядя всячески поощрял их соперничество, делавшее племянников очень послушными. Мазарини, убедившись, что Антонио не блещет честолюбием, окончательно сделал ставку на Францию. Он убедил того, чтобы меньше просить средств у дяди, брать деньги от Ришелье в обмен на отстаивание французских интересов в Курии. Изящество комбинации заключалось в том, что Антонио был все рано обязан этим заниматься по долгу службы, в качестве легата Авиньона. То есть, обвинить его в отстаивании французских интересов – все равно, что сказать, что он хорошо справляется со своими обязанностями.

В конце концов хлопоты Ришелье увенчались успехом – в августе 1634 года Урбан VIII, оставив должность нунция в Париже за Бики, даровал Мазарини статус внеочередного нунция, и отправил в Париж. В роскошном экипаже, запряженном шестеркой мулов, везя с собой подарки кардинала Антонио кардиналу Ришелье – четыре картины Тициана, одну – де Кортона и множество сундуков с парфюмерией и безделушками. По прибытии в конце ноября к месту службы его встретил торжественный эскорт из ста карет. Подобная пышность должна была показать Мазарини, что Франция на его стороне. Увы, это не означало. что она на стороне привезенных им папских предложений.

Ришелье с места в карьер дал понять, что поражение шведов при Нердлингене ставит Францию на порог вступления в Тридцатилетнюю войну. Тем самым на грани провала оказывалась одна из трех важнейших целей. Второй целью было признать законность брака Гастона Орлеанского с Маргаритой Лотарингской. Третьей – вернуть Лотарингию ее брату Карлу. Франция объявила войну Испании 26 мая 1635 года, и учившийся у Ришелье искусству управления Мазарини оказался в подвешенном положении.

В марте 1636 Франческо Барберини, заподозривший, наконец, неладное, приказал ему выехать из Парижа в Авиньон. Это был гром среди ясного неба. Мазарини впал в глубочайшую депрессию. В то время как во Франции бушевали политические бури он должен был мирно сидеть в захолустье без дела, ожидая непонятно чего. К счастью, о нем не забыл кардинал Антонио. В ноябре 1636 он отозвал своего клиента в Рим. Через месяц, добравшись до патрона, Мазарини бросился к нему в ноги, несмотря на ранний час. К чести Джулио, он хорошо запомнил, кто помогал ему в трудную минуту. Он не оставит Антонио, когда тот сам попадет в опалу и вынужден будет бежать. Но и Франческо он приютит, и не станет ему мстить.

А пока единственной надеждой Мазарини была Франция. Там прекрасно понимали, что больше им при папском дворе надеяться не на кого. Бедолага вынужден был вертеться ужом, пытаясь хоть как-то отстоять интересы Франции перед лицом могучей происпанской партии. Чем дальше, тем больше он отходил от идеи мира и становился противником Испании. Беличье колесо, в котором он был вынужден вертеться, внезапно остановилось. В конце 1638 года скончался Франсуа Жозеф Ле Клерк дю Трамбле – потенциальный преемник Ришелье. В ноябре 1639 года Джулио был официально приглашен во Францию. Он оставлял в Риме родителей, с которыми ему уже не суждено было увидеться, и внезапно овдовевшую сестру Маргариту с двумя маленькими дочерьми – Лаурой и Анной-Марией. Испания отказала ему в паспорте, и он вынужден был отплыть на хорошо вооруженном французском судне из Чивиттавеккьи в Марсель. 5 января 1640 года Жюль Мазарен прибыл в Париж.
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Разумеется, Мазарини с его жутким почерком не собирались нагружать канцелярской работой. Эта должность позволяла ему потихоньку присматриваться к тайным пружинам папской дипломатии. Джанфранческо, видимо, надеялся обратить Джулио в церковнослужители – он добыл ему место каноника с пенсией. Но молодой двадцатипятилетний модник с распущенными локонами, завитыми вверх усами и бородкой клинышком вовсе не собирался смирять свою плоть. Зато в сфере дипломатии он полностью оправдал надежды патрона. Уезжая в Рим, Сакетти передал в 1629 году Мазарини полномочия вести переговоры с командующими испанской и французской армиями, а также Савойей.

Не зная контекста, поручение может показаться мелким и рутинным. Но как раз в это время между Испанией и Францией вспыхнула война за Мантую. То есть, на самом деле Мазарини поручили отстаивать интересы Церкви на театре военных действий между сильнейшими католическими державами. В конце 1629 года скромный дворянчик без титулов и денег впервые встречается с самим королем Франции в Лионе. В завуалированной форме Луи попросил довести до папы, что пора бы сменить политику на профранцузскую. А 29 января 1630 года там же, в Лионе, состоялось самое главное в судьбе Мазарини знакомство. По дороге в Италию, к театру боевых действий, здесь остановился кардинал Ришелье.

С точки зрения Первого Министра, римлянин был шпионом, и не заслуживал большего, чем протокольный прием на десяток минут, вместе с послом Венеции. Но наш герой ухитрился удерживать внимание кардинала в течение целых двух часов. Это при том, что само его предложение о перемирии было для Ришелье абсолютно неприемлемым. От слова «совсем». Более того, Мазарини и не подумал удрученно удалиться восвояси. С января по май он шел следом за французами и настырно атаковал их просьбами заключить перемирие. Эта настойчивость вскоре окупила себя. Застрявший в Мантуе Первый Министр начал получать тревожные вести из Парижа, о том, что знать начала очередной подкоп под него. Теперь перемирие становилось не досадной помехой, а шансом успеть справиться с делом. Ришелье начал интересоваться, когда же возвратится Мазарини.

2 августа 1630 года тот явился на аудиенцию. Сначала Ришелье продемонстрировал свой фирменный приступ бешенства, но, увидев, что итальянец не испугался, принес извинения и попросил его продолжать переговорный процесс.

На самом деле Ришелье сделал ход конем. Пока Мазарини продолжал гнуть свою линию и уговаривать командующих армиями, французский агент прибыл на рейхстаг в Регенсбурге, где без особого труда и добился заключения выгодного для Франции мирного договора. Другой бы пришел в отчаяние, но наш ловкач даже свое поражение обратил в победу. 26 октября пришло известие о мирном договоре. Мазарине тут же добился от испанцев снятия осады и помчался на полном скаку к французам, крича «Мир! Мир!». После короткой прочувствованной речи французы и испанцы начали обниматься. Ришелье оценил, с каким искусством Мазарини сделал себя чуть ли не главным миротворцем. Он послал ему поздравления и приказал разместить в газетах гравюру с всадником, размахивающим пергаментом. Так началась эпопея по привлечению Мазарини в Париж.

Первый визит в город, с которым его свяжет судьба, Джулио предпринял уже в январе 1631 года. Успешно справившийся с происками врагов Ришелье отказался ратифицировать мирный договор, и задачей Мазарини было прозондировать почву и поработать в направлении нового мирного договора. Миссия длилась три месяца, в течение которых министры Франции усердно облизывали со всех сторон этого странного итальяшку без определенного рода занятий. Их начальник уже начал просить лично у Урбана VIII назначить Мазарини папским нунцием в Париже и отдал приказ французскому послу в Риме всячески работать над этим назначением. То есть, ставить на Мазарини по-крупному Ришелье начал еще за десять лет до операции «Преемник».
bigbeast_kd: (Джо Блэк!)
Великий французский государственный деятель Джулио Мазарини родился в бедной итальянской семье. Бедной весьма условно. Пьетро Мазарини был мажордомом (управляющим) коннетабля Неаполя Филиппо, главы древнего и могучего дома Колонна. Место это молодому сицилийцу выхлопотал брат, иезуит Джулио Мазарини, получивший популярность благодаря своим проповедям. Должность была хоть и хлопотной, но весьма почетной. Положение обязывало вести достойный его образ жизни, а поток средств зависел от прихотей господина. Был ли Филиппо Колонна так уж скуп? Сомнительно. Скорее, Пьетро был ненасытен.

Коннетабль же и устроил брак Пьетро со своей крестной дочерью, Гортензией Буффалини, из довольно знатного дворянского рода Умбрии. Знойным летом, 14 июля 1602 года, в фамильном поместье Буффалини, в Пешине, Гортензия родила первенца. После Джулио у нее родилось еще пятеро детей. Чем больше становилась семья, тем больше требовалось денег, и все свои надежды отец возложил на старшенького. Для итальянца, а тем более – сицилийца, семья – это святое. Так что Джулио всячески старался не подвести ее.

Учеба Мазарини началась с семи лет, когда его приняли в римский колледж иезуитов, чье здание было рассчитано на две тысячи учеников. Иезуиты отнюдь не являлись косными схоластами, они давали прекрасное образование, ориентированное не столько на духовную, сколько светскую карьеру. Общество Иисуса всегда стремилось находиться на острие научной мысли, чтобы эффективно вести пропаганду. Мазарини учился прилежно, но не был туповатым зубрилой. Наоборот, его быстрый, порой неразборчивый почерк словно не поспевал за работой мысли. Напрасно отец переживал, что это помешает учебе. Джулио был если и не самым талантливым, то одним из способнейших учеников. Восхищенные его успехами в латыни, теологии, логике, геометрии и риторике, отцы-иезуиты всячески старались переманить его к себе. Ему даже доверили сыграть роль Игнатия Лойолы, основателя ордена, в спектакле по случаю его канонизации.

Но молодой жизнелюб на дух не переносил строгой орденской дисциплины. А еще, по-видимому, мальчику претила принципиальная лживость, вытекавшая из задач и методов общества Иисуса. Мазарини всегда будет держаться от иезуитов подальше, и никогда не согласится исповедоваться хоть кому-то из них. Да, это может шокировать, но беспринципный интриган и хитрюга в политике, с детства был честным и порядочным человеком. По крайней мере, с близкими людьми.

Острый ум, изящные манеры, хорошее телосложение и приятная внешность позволяли Джулио завязывать знакомство с намного более знатными и богатыми ровесниками. Поддерживать же его позволяли чувство собственного достоинства, открытый характер, дружелюбие и готовность ради друзей поступаться своими интересами.

Начало карьеры Мазарини выглядит анекдотическим. Юный вертопрах пристрастился к карточной игре, и Пьетро упросил господина отправить его в Испанию в качестве ментора и компаньона сына - Джироламо Колонна. В Алькале два горячих итальянца три года днем штудировали право, а ночью волочились за испаночками. По возвращении в Рим пути друзей ненадолго разошлись – Джироламо возвели в сан кардинала, а Джулио, защитив докторскую степень по каноническому и гражданскому праву, занялся управлением хозяйством Колонна. Для его амбиций этого было мало и он с радостью принял предложение четвертого сына Колонна, Карло, поступить в полк принца Палестрино капитаном. Как раз в 1624 году Ришелье занял стратегически важную долину, через которую шла связь между испанскими и австрийскими Габсбургами, и папские войска должны были защищать Милан вместе с испанцами. Здесь напрашивается описание героических подвигов молодого капитана. Так вот - их не будет. Повоевать ему так и не удалось, полк нес унылую гарнизонную службу. Джулио быстро приспособили в соответствии с его талантами - держать связь с испанцами. Именно он и добился от Гонсальво де Кордова согласия на роспуск папских войск в 1627.

Для другого три года военной лямки были бы потерянным временем. Мазарини же именно в это время сделал первый шаг к вершинам власти. Он завязал знакомство с папским нунцием (полномочным представителем) Джанфраческо Сакетти. Сразу после роспуска полка тот взял его к себе секретарем.
bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Все началось в Тюильри во время «довольно грандиозного и красивого конного турнира, который удивил публику количеством упражнений на этих состязаниях, новыми костюмами и эмблемами». Королю было 23 года, и эмблемой он выбрал солнце.

Read more... )

Многие критикуют правление Людовика XIV, но, кажется, нет никого, кто отказывал бы ему в умении придавать блеск и величие своей монархии.
bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Итак, в ночь с 9 на 10 марта 1661 года кардинал Джулио Мазарини отдал богу душу, успев перед смертью дать последние наставления крестнику. Естественно, главный вопрос, интересующий всех - кто же теперь будет первым министром. Луи не стал долго томить народ - в тот же день он собрал министров, принцев и герцогов. И объявил, что первого министра у него не будет. Он сам будет всем управлять.

Бриенн: "Король появился перед ассамблеей собравшихся в комнате королевы-матери, где прежде всегда заседал Совет, принцев, герцогов и государственных министров... и сообщил им, что принял решение: лично управлять государством, полагаясь исключительно на себя (он буквально так и выразился). После этого он их учтиво спровадил, сказав, что вызовет, когда понадобятся их советы... Мне был отдан приказ уведомить всех иностранных министров о решении Его Величества единолично управлять государством для того, чтобы они сообщили об этом решении своим государям".

Read more... )
Пропаганда величия короля скрывает от нас реальную ограниченность его власти. Людовику недостаточно приказать, ему надо добиться того, чтобы его приказы исполнялись. И именно этого он будет добиваться всю свою жизнь, не щадя никого.
bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Людовик XIV остался без отца 14 мая 1643 года, не достигнув и пяти лет. Регентшей при малолетнем короле по французскому обычаю становилась его мать, Анна Австрийская. С рождением сына королева подхватила католичество головного мозга. Оно и неудивительно - изначальное прозвище, данное Луи XIV - богоданный. Людовик и Анна состояли в браке 20 лет, и не имели ни одного ребенка. Людовик XIII, по-видимому, был асексуалом. Врожденное это, или последствия воспитания при весьма распущенном дворе - но секс его не интересовал. Король предпочитал ему беседы. А поскольку Анна вместо того, чтобы налаживать отношения с мужем, пустилась в политические интриги, супруги находились в состоянии холодной войны. Потребовалось поистине чудесное стечение обстоятельств - король собирался уехать из Парижа и отослал свою кровать вперед. А в это время разразилась страшная гроза, и король оказался запертым в Париже без кровати. Произошла комичная сцена, когда беспокоящемуся о ночлеге королю усиленно напоминали, что вообще-то тут под боком жена и супружеское ложе, а тот все искал предлог, как от оного ложа отвертеться.

В итоге король сдался и провел ночь в постели с женой. И тут же попал в яблочко - тридцатишестилетняя Анна забеременела. 5 сентября 1638 года на свет появился уже нежданный и нечаянный наследник престола - Людовик XIV. Близнеца в железной маске у него, конечно же не было. Сами видите - появись на свет еще один принц, все бы только прыгали от радости. А ну как дофин умрет? Удастся ли тогда еще раз загнать Луи на Анну, и будет ли она в состоянии рожать?

Read more... )
И вот пришел день, когда вольная жизнь короля кончилась  - день смерти Мазарини, 9 марта 1661 г. Король объявил, что берет управление страной в свои руки и не будет назначать нового первого министра.

Во Франции, а потом и во всей Европе началась эпоха Короля-Солнца.
bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Конечно же, пираты 17 века не могли быть атеистами. Большинство в командах всегда составляли люди верующие: здесь были французские, английские, и голландские протестанты, рассматривавшие антииспанские экспедиции не только как "коммерческие" предприятия, но и как акты религиозной войны с "папистами". В 70-80-х годах XVII века увеличилось число французских флибустьеров, воспитанных в католической вере. По свидетельству Равено де Люссана, овладев испанским поселением, французские пираты сначала отправлялись в местный католический собор, где пели Те Deum, а уж потом приступали к грабежу. Город Никоя, который не смог заплатить пиратам выкуп, был подожжен ими, однако при этом французы зорко следили за тем, чтобы ни одна церковь не пострадала, и даже спасли образы святых в частных домах, перетащив их в собор.
Read more... )
Тем временем изменения, происходящие в далекой Европе, неумолимо вели к концу пиратской вольницы. С концом войны за Испанское наследство Габсбургов в Испании сменили Бурбоны, и испанские укрепления постепенно перестали быть легкой добычей. Франция теперь тоже стала совершенно не заинтересована в грабеже испанских судов и разорении поселений. А Англия, получившая право "асьенто", фактически приступила к перехвату всей американской торговли.

Одним словом, пираты стали не нужны. Прогресс в кораблестроении и мореходстве привел к тому, что военные корабли из Европы могли теперь быстро оказаться в Вест-Индии, а пиратским кораблям против них уже ничего не светило.

Порт-Ройяль был разрушен землетрясением, колонисты с Тортуги перебрались на Сан-Доминго. Короткая история пиратской вольницы заканчивалась. Кто-то осел на землю и стал колонистом, кто-то стал торговцем, самые богатые могли даже стать плантаторами. И лишь самые отчаянные и свободолюбивые авантюристы продолжали разбойничать, пока их тела не украсили собой реи военных кораблей или не легли на дно кормом для рыб.


bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Поскольку никаких органов юстиции у пиратов не существовало, суд и приговор вершились самими пиратами. В зависимости от тяжести нарушения, пирата могли изгнать из команды, «маронировать» или «осудить на высадку» ( то есть оставить на необитаемом острове с ружьем, небольшим запасом пороха, свинца и воды). За пьянство, неповиновение командиру, самовольную отлучку с поста в мирной обстановке могли наказать лишением доли в добыче, в боевой - смертью. Виновного в вероломном убийстве (то есть не давшего другому пирату возможности зарядить ружье, или напавшего со спины) привязывали к дереву, и он сам выбирал, кто именно покончит с его трижды никчемной жизнью. Когда в 1697 году во время грабежа французскими флибустьерами испанского города Картахена двое из них нарушили приказ о прекращении беспорядков и изнасиловали несколько горожанок, преступников схватили и приговорили к расстрелу. И хотя сами пострадавшие просили простить провинившихся, последние были расстреляны на глазах у всех жителей.

Любое важное решение принималось только после обсуждения на совете (сходке) большинством голосов. Капитан избирался из числа наиболее храбрых и удачливых моряков, но власть его была ограничена: флибустьеры беспрекословно подчинялись ему только во время боя. Капитан ел за общим столом ту же пищу, что и вся его команда до юнги включительно. Только в знак уважения ему могли приготовить и подать особое блюдо. Если же капитан оказывался трусом, неумехой, слабаком или иным способом терял уважение команды, его смещали. Это было не так уж плохо, поскольку не пользующийся авторитетом капитан рисковал и сам погибнуть от рук своих буйных подчиненных, и в конец развалить дисциплину на корабле, что грозило гибелью уже всем остальным.

Хотя на борту запрещались игры в карты и кости, драки и визиты дам легкого поведения, бандитская натура в любой момент могла взять свое. Например, однажды кто-то из команды спьяну оскорбил капитана Бартоломью Робертса. Тот убил обидчика на месте. Один из присутствующих при этом пиратов стал возмущаться — Робертс ударил его саблей. Раненый, рассвирепев, бросился на капитана, команда немедленно разделилась на две партии, и тут уже чуть было не вспыхнуло настоящее сражение, но жадность взяла свое: без опытного капитана не видать богатой добычи! Отыгрались на мятежнике: его приговорили к порке, и, когда рана зажила, каждый член экипажа нанес ему по два удара. Наказанный, естественно, не признал себя виновным и искал случая отомстить. Он уговорил лейтенанта Томаса Анстиса отделиться от Робертса и принять на себя командование захваченной бригантиной. Но его месть не удалась: пираты устроили контрзаговор и ночью убили Анстиса прямо в койке выстрелом из пистолета в голову.

Для поддержания дисциплины капитан пиратского судна часто имел осведомителей, сообщавших о настроении команды. Знаменитый Эдвард Тич по прозвищу «Черная Борода», писал в судовом журнале: «Ром кончился, наша компания в дьявольском замешательстве. Ведутся разговоры об отделении». Только когда удалось захватить судно с большим запасом ликера, Тич смог записать: «Снова все идет хорошо».

Самой большой проблемой было заставить пиратов выполнять хоть какую-то работу. Одного капитана тут явно не хватало, и ему помогал квартирмейстер. Его тоже выбирала команда, как необходимый противовес капитанской власти. В мирной обстановке распоряжениям квартирмейстера по некоторым вопросам должен был следовать и капитан. Квартирмейстер же хранил "общак" до раздела.

Однако часто даже соединенные усилия капитана и квартирмейстера не могли выгнать пиратов на работу. У. Дампир, описывая трехмесячное бесплодное крейсерство флибустьеров у берегов Панамского перешейка, отмечал: «Это были унылейшие создания... И хотя погода была плохой, что требовало многих рук наверху, большая часть из них слезала с гамаков только для того, чтобы поесть или справить нужду».

Флибустьеры не были жестко привязаны к какому-либо кораблю и могли сойти на берег, где хотели, либо перейти на другое судно, команда которого соглашалась принять их. В обычной жизни каждый из них творил, что хотел, оглядываясь лишь на обычаи. Тот же Дампир упоминает, что каждый делал, что хотел, не спрашивая, приятно ли это его товарищу. Иные из них пели и плясали, в то время как другие тщетно пытались уснуть, однако такого рода неудобства нужно было переносить без ропота. Перед боем флибустъеры обычно обнимались в знак братского согласия или, взявшись за руки, клялись стоять друг за друга до самой смерти.

Если вы думаете, что это была показуха, то зря. В суровом пиратском мире практически невозможно было выжить в одиночку. Каждый пират должен был найти себе компаньона, отношения с которым строились на основе взаимопомощи. Этот обычай у французов назывался «матлотажем» (le matelotage — морская практика). Флибустьеры под «матлотажем» понимали практику взаимопомощи, которая охватывала всех членов команды. Помощь оказывалась в виде займа. На человеке, получившем заем, после возврата лежала обязанность помочь бывшему кредитору, а именно — дать последнему, в свою очередь, заем, когда у него возникала нужда в этом. Компаньоны нередко совместно владели имуществом и должны были заботиться друг о друге в случае ранения или болезни одного из них.

Эксквемелин свидетельствует: «Пираты очень дружны и во всем друг другу помогают. Тому, у кого ничего нет, сразу же выделяется какое-либо имущество, причем с уплатой ждут до тех пор, пока у неимущего не заведутся деньги». И далее: «Друг к другу пираты относились заботливо. Кто ничего не имеет, может рассчитывать на поддержку товарищей».

Конфликты между флибустьерами улаживались с помощью дуэлей. Так как на борту судна дуэли были запрещены, противники сходили на берег, имея при себе ружья или пистолеты и ножи. Роль секунданта исполнял квартирмейстер. Дрались обычно до первой крови.

Захваченная в походе добыча сначала поступала в общую собственность команды, а после дележа переходила в собственность и распоряжение отдельных лиц. Чтобы при дележе не было обмана, каждый, от капитана до юнги, должен был поклясться на Библии, что не возьмет ни на грош больше того, что ему причитается. Если кто-то был уличен в ложной клятве, то его лишали причитающейся ему доли добычи в пользу остальной команды «или ее отдавали в виде дара какой-нибудь часовне». Часть добычи, которая приходилась на долю павших в бою, передавалась их товарищам (мателотам) или родственникам. Если два или более кораблей совершали рейд в консорте, вся добыча делилась между ними. Предполагалось, что доля каждого корабля должна быть пропорциональна размеру его команды, но между кораблями-консортами часто возникали споры по этому поводу. Меньшая по количеству команда хотела, чтобы добыча делилась поровну между судами. В 1698 году две корабельные команды отказались делиться добытым с командой «Пеликана» — третьего корабля в консорте — потому, что он не принимал участия в захвате трофеев.

Флибустьеры, как правило, производили дележ награбленного на островках южнее Кубы и на острове Ла-Вака. Бедные или плохого качества трофейные суда либо отпускали, либо сжигали, а богатые и добротные суда забирали себе и отводили на свои базы — в Порт-Ройял, на Тортугу или в Пти-Гоав на Эспаньоле. Пленных, за которых не надеялись получить выкуп, высаживали на берег при первой возможности (чтобы не кормить), но двух-трех оставляли, рассчитывая в последствии продать или использовать в качестве слуг. После нескольких лет добросовестной службы их иногда отпускали.

После удачного похода, вернувшись на Тортугу, в Порт-Ройял или Пти-Гоав, флибустьеры устраивали грандиозные кутежи. На упреки отвечали однозначно: «Поскольку опасности подстерегают нас постоянно, судьба наша очень отличается от судеб других людей. Сегодня мы живы, завтра убиты — какой же смысл нам накапливать и беречь что-либо? Мы никогда не заботимся о том, сколько проживем. Главное — это как можно лучше провести жизнь, не думая о ее сохранении». Естественно, вся система развлечений на Тортуге, в Пти-Гоаве и в Порт-Ройяле была рассчитана на то, чтобы в кратчайшие сроки выудить из пиратских кошельков награбленные деньги и драгоценности. Этой цели служили многочисленные питейные заведения, игорные и публичные дома. Среди трактирщиков у пиратов был кредит, однако тех, кто не мог расплатиться с долгами, на несколько лет продавали в рабство или сажали в долговую тюрьму. Поэтому после неудачных походов флибустьеры предпочитали не возвращаться на старую базу, а искали для себя новое убежище.


bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Если в 16 - начале 17 века морской разбой в Карибском море велся в основном под флагом того или иного государства, то с середины 17 века здесь начинает формироваться морская "вольница" - грабящая корабли вне зависимости от того. под каким флагом те ходят, и чисто для личного обогащения.

Дело в том, что гигант Испанской Империи вдруг разом обессилел, и на островах Карибского Моря начали обосновываться молодые волки - англичане и французы. До того всех бандитов и авантюристов, живших под знаменем Испанской Короны высасывали с островов бескрайние земли континентов. Английские же и французские колонии ограничивались островами. И на этих островах очень быстро начала накапливаться горючая смесь тех, кому было некуда идти. Мало кто попадал в Вест-Индию по своей воле. Беглые матросы с военных и торговых кораблей, завербованные обманом, либо высаженные за буйный нрав, уволенные или бежавшие с ненавистной службы солдаты, беглые или отслужившие свой срок кабальные рабы, каторжники, банкроты и несостоятельные должники - всех их объединяли только две вещи. Им некуда была деваться с этих островов, и у них не было никакой возможности заработать на хлеб.

В Европе они бы пополнили собой армию разбойников, нищих или воров, но на крошечных островках, где каждый европеец на виду, это было бы лишь быстрым способом самоубийства. Зато по морю во множестве сновали суда, везущие в Европу табак, сахар, золото и из Европы - ткани, оружие, продовольствие.

Стоит ли искать еще причин, почему Карибское Море с тех пор вольно или невольно влечет за собой образ вольного пирата, джентльмена удачи.

Большинство среди пиратов Карибского моря всегда составляли англичане и французы, однако немало было также голландцев, ирландцев, шотландцев, португальцев, индейцев, африканцев, мулатов и метисов; встречались также немцы, датчане, шведы и евреи. Флибустьерские общины представляли собой независимые многонациональные самоуправляющиеся объединения изгоев, для которых пиратство стало образом жизни и единственным источником существования.

В первой половине 17 века флибустьеры были еще немногочисленны, они плавали на совсем маленьких судах и каноэ, редко объединяясь во флотилии. Пиратские отряды того времени максимум насчитывали несколько десятков человек.
В 1670 году англичане захватывают Ямайку, французы - Сан-Доминго. Теперь у пиратов появляется неиссякаемый источник пополнения в лице населения этих громадных островов, и пропитания - в виде оживленной торговли плантаторов с метрополией. Начинается рост флибустьерских сил, происходит укрупнение отдельных отрядов, которые все чаще объединяются для проведения крупномасштабных операций. В 1662 году не менее 600 флибустьеров Ямайки и Тортуги приняли участие в экспедиции Кристофера Мингса против Сантьяго-де-Кубы. Пиратскому «адмиралу» Генри Моргану в 1669 году удалось собрать у острова Ла-Вака 960 флибустьеров, а в 1670 году — около 2 тысяч человек. По сообщению испанского губернатора Х. Ф. Саэнса, летом 1676 г. в Коста-Рику вторгся отряд флибустьеров, насчитывавший более 800 человек; в 1683 г. в набеге на мексиканский город Веракрус участвовало от 1000 до 1200 пиратов.

Эти цифры тем внушительней, что вряд ли в указанное время общая численность активно действующих пиратов превышала 5000 человек. По сообщению полковника Т. Линча, в 1663-1664 годах на Ямайке базировалось от 1000 до 1500 флибустьеров. Примерно в это же время (1665 г.) губернатор Тортуги Б. д’Ожерон писал во Францию, что на берегах Эспаньолы обитало до 1000 разбойников. Комиссары Сен-Лоран и Бегон в 1684 году сообщали морскому министру де Сеньелэ о пиратах Тортуги и Эспаньолы: «Флибустьеры сейчас более сильны и более могущественны, чем когда-либо в прошлом. Они имеют на море четырнадцать кораблей, три большие барки, пятьдесят четыре пушки и около двух тысяч человек».

Тем не менее, модная теория о существовании "конфедерации" или "республики" пиратов ("Берегового Братства") не находит никакого подтверждения в исторических источниках. Каждый отряд формировался к конкретному плаванию и действовал обособленно. Как мы видели, для крупномасштабной операции разрозненные отряды объединялись в более крупные соединения, но после завершения экспедиции они неизбежно распадались. Тем не менее, жить им приходилось бок о бок и без каких-то правил общежития и кары за их нарушение было не обойтись.

Правила опирались на авторитет обычая. Каких-либо еще объяснений и обоснований не требовалось. Часто упоминаемые "кодексы" или "законы" пиратов на самом деле представляли собой заключаемые перед выходом в море соглашения - "шасс-парти". В нем указывалось, какую долю добычи должны были получить капитан и команда. Прежде всего, из общей суммы награбленного выделяли вознаграждение корабельному плотнику (100-150 песо) и хирургу (200-250 песо). Из оставшейся суммы отсчитывались страховые деньги для возмещения ущерба раненым. Обычно полагалось: за потерю правой руки — 600 песо или 6 рабов, за потерю левой — 500 песо или 5 рабов; за потерю правой ноги — 500 песо или 5 рабов, за потерю левой — 400 песо или 4 рабов; за потерю глаза — 100 песо или одного раба, столько же — за потерю пальца. За огнестрельную рану полагалась компенсация в размере 500 песо или 5 рабов. Впрочем, возможны были и иные варианты. Все оставшееся делилось между командой поровну, но капитан получал от 4 до 5 долей (иногда 6 и даже 8), его помощник — 2 доли, юнги — половинную долю. Новичкам выделяли совсем небольшую часть, а остаток шел в общую кассу. Впрочем тот же обычай позволял как угодно варьировать доли. На то и свобода. С течением времени, впрочем, раздел становился все более демократичным. К 1730 году капитан получал обычно только две доли.

Специальные денежные вознаграждения (премии) получали пираты, особо отличившиеся в бою. Поскольку никакой другой мотивации, кроме денег пираты не признавали, это был "пряник" побуждающий их не прятаться за спины товарищей. Перед походом на Панаму в 1670 году разбойники договорились, что тому, кто первым водрузит флаг на укреплении врага, следует добавить 50 песо к его доле. Тот, кто сознательно пойдет на риск ради общего дела, должен был получить сверх своей доли еще 200 песо. Гренадерам платили по 5 песо за каждую брошенную ими гранату. Команде корабля, которая первой захватит в море испанское судно, из общей суммы выделялась премия в 1000 песо.

"Кнутом" же служила сама угроза остаться без добычи. Нет добычи - не будет и платы. И жаловаться некому.
Особые проблемы вызывал раздел грузов. Если золото и серебро делить было просто, то бухгалтеров-товароведов в командах не водилось. Поэтому груз стремились продать перекупщику, и только потом делить выручку. Если же таковых поблизости не было, начиналась выдача "зарплаты" натурой, на глазок. Идеальным же решением была продажа товара с аукциона. Равено де Люссан описывает такой способ раздела в 1688 году. Французские пираты сначала поделили свое золото и серебро. Остальные вещи продали с аукциона, и выручку поделили среди команды.

bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Не следует переоценивать Фридриха Вильгельма. Его абсолютизм был скорее абсолютизмом начала 17 века, чем его конца.

Да, число инструкций постоянно растет, чиновники все смелее и властнее вмешиваются в повседневную жизнь, но все это пока отдает средневековой патриархальностью.

Еще сохраняются сословные различия и предписания в ношении одежды, а с церковных кафедр осуждаются разные излишества и тому подобные „роскошества". Курфюрст даже потребовал в 1676 году от Совета назначить стражу у церквей, юнкерхофов и гемайнгартенов, которая бы на виду у всех срывала с людей запрещенную одежду. И парики и чепчики, „с помощью которых, к великому ужасу всех благопристойных людей, женщины себя обезображивают", наряду с „так называемыми вечерними платьями с очень большим вырезом на груди" относились к извращениям и к разряду недозволенного. Эти предписания в отношении одежды так же мало выполнялись, как и все прежние и последующие.

Чиновники курфюрста устанавивают твёрдые цены, улучшают пожарное дело, уборку улиц, принимают меры против шума, который производят на улицах солдаты, подмастерья, молодые торговцы и „подобный праздный люд и негодные мальчишки", нарушая ночной покой граждан. Пытались заодно призвать к порядку нищих и бродяг. Особенно важной, но и трудной была борьба против уличного попрошайничества, ставшего для горожан настоящим бедствием. Выпрашивать милостыню в церквах во время венчаний и крещений, на кладбищах во время похорон строго запрещалось. Духовенству предписывалось оглашать эти запреты с церковной кафедры. Но власть курфюрста пока слишком слаба и мягка. Уличное попрошайничество ликвидирует окончательно лишь внук Фридриха Вильгельма путём введения жёсткого „Положения о бедных". Толпы людей бежали в Пруссию с пустыми руками из окрестных стран, разоренных войнами. Большинство были безработными, а цеховая и феодальная Пруссия ничего не могла им предложить. От них и хотели очистить улицы путём направления на принудительные работы. Этой цели должна была служить тюрьма. Она была построена в 1691 году, но не как место лишения свободы, а как работный дом.

Зато Фридрих Вильгельм смог, хоть и с трудом, но унять воинственный пыл местных лютеран, наконец воплотив в жизнь идеалы терпимости, выдвинутые еще сто лет назад первым герцогом.

Он сохранил церковное равноправие католиков и распространил на них гражданские права, допустил к учёбе в университете. Лишь профессорами они не имели права стать. Альбертина по-прежнему оставалась „питомником чистого учения". Труднее было отстоять равноправие кальвинистов, которые после Вестфальского мира, наконец, стали официально признанной конфессией. И всё же маленькая община сумела утвердиться, так как курфюрст и его наместник Радзивилл исповедовали эту религию. В трудных переговорах Фридрих Вильгельм достиг согласия на строительство реформатской церкви в Кенигсберге. Выдвигалось условие, что она будет находиться не в городе, а за его пределами, и останется единственной реформатской церковью Пруссии. Место нашлось на территории бывшей бойни, принадлежавшей курфюрсту. Начало строительства всё время откладывалось, и первый камень заложили лишь в 1690 году. Принадлежавшая церкви латинская школа была впоследствии преобразована в Бурггимназию. В университет кальвинисты ни в качестве учителей, ни в качестве студентов не допускались, однако в верховных судах они с 1663 года были пред-ставлены в качестве заседателей.

Терпимость курфюрста распространялась и на евреев. В Кенигсберге никогда не существовало гетто. Маркус Илтен, кёнигсбергский бухгалтер берлинского придворного ювелира Исаака Либманна, основал маленькую, но быстро разросшуюся еврейскую общину. Как и все иммигранты, евреи проживали не в трёх городах, а только в Замковой слободе. Здесь в 1680 году курфюрст им дозволил основать синагогу и школу. Евреи-студенты допускались и в университет.

Действенным средством укрепления господствующей власти стали привилегии и концессии. Аптекари, книгопечатники, издатели газет, палачи, являвшиеся одновременно живодёрами, позднее мануфактурщики и принципалы (хозяева) театров обязаны были иметь привилегию курфюрста, которая узаконивала бы их деятельность.

Почтовое дело тоже стало государственным. Ещё во времена Ордена была создана так называемая ведомственная почта. Она находилась в комнате гонцов при замке и с её помощью осуществлялась связь между высшими должностными лицами. Для купцов, которые хотели иметь связь не с инстанциями, а со своими партнёрами в других городах, город организовал два почтовых направления: одно через косу Фришес-Нерунг на Данциг, где оно подключалось к почте, следующей в Голландию, другое через Куршскую косу на Мемель и Ригу. Отправлялась городская почта из небольшой будки возле Биржи. Курфюрсту удалось взять под собственный контроль и почту города. Ведомственная почта осталась при замке. „Придворная и главная почта" размещалась в 1663 году в бывшем монетном дворе на Альтштадской Бергштрассе – на северной узкой стороне альтштадского рынка – и оставалась здесь до конца XVIII века. Примерно в 1700 году в Кенигсберге появились первые почтовые кареты, которые начали вытеснять гонцов.

Тяжелее было влиять авторитетом государственной власти на хозяйственную жизнь, так как экономика традиционно являлась оплотом городских свобод. Лишь в 1684 году курфюрст создал Коммерческий и таможенный суд – учреждение государственной власти. Правда, сразу же после его смерти городские муниципалитеты добились отмены неудобного для них суда. Они оставались при старых купеческих судах до тех пор, пока Фридрих Вильгельм I не основал Коммерческую коллегию.

Ещё больше, чем суд, раздражал купцов Лицент – курфюршеское таможенное ведомство. Таможенные сборы составляли значительную часть государственных доходов. Курфюрст старался их увеличить и усовершенствовать методы взимания налогов. Так как он руководствовался исключительно казёнными соображениями, то жалобы купцов на убытки, причиняемые им таможней, были вполне обоснованными. Во главе этого важного учреждения стояли Альбрехт Хайдекампф и Фридрих Купнер. Оба были сыновьями камердинеров курфюрста. В качестве старшего таможенного директора, верховного военного комиссара и тайного советника палаты Купнер был самым влиятельным помощником курфюрста, особенно при организации независимой от сословных органов финансовой службы. Его дом с большим садом у пруда Шлосстайх, более похожий на дворец, в 1817 году приобрела масонская ложа „Три короны".

Вначале пошлину взимали только в Пиллау. Позднее товары, транспортировавшиеся оттуда на лихтерах в Кенигсберг, облагались пошлиной во вновь отстроенном в 1665 году пакгаузе у Голландского шлагбаума на Прегеле. Таможенные конторы у городских ворот, взимавшие пошлину с товаров, ввозимых в город на телегах и санях, были учреждены лишь в 1707 году. Со временем вокруг Кенигсберга образовалась единая таможенная система, управляемая государственной Лицент-директорией. Акцизные налоги должны были, по мнению курфюрста, тоже перейти в его ведение, но он всё же оставил их в сфере местного самоуправления. По правде говоря, городское управление ими являлось небрежным и беспорядочным. Поэтому не прекращались жалобы на злоупотребления и растраты. Морская торговля всё ещё оставалась во власти голландцев. Известно то предпочтение курфюрста, которое он отдавал их образу жизни и организации экономики. Голландцы не только привозили в Кенигсберг свои товары, но и оказывали большое влияние на культуру и быт его жителей. Некоторые голландские семьи оседали после женитьбы в Кенигсберге.

Кёнигсбергскому порту курфюрст оказывал всяческое покровительство. Он углубил фарватер в сторону Пиллау, заложил на Прегеле бурлацкий мол и намеревался с помощью голландца Вибранда фон Воркума вновь наладить строительство кораблей на одной из верфей, однако повсюду натыкался на сопротивление горожан, привилегии которых этим нарушались. Сильнейшее препятствие любому прогрессу оказывал сильный цех владельцев лихтерных судов, обеспечивавших перевозку грузов между Пиллау и Кенигсбергом. Курфюрст так и не смог сломить их сопротивления. Это удалось лишь Фридриху Вильгельму I, который в 1719 году ввёл судовой мореходный кодекс.

Чуть большего успеха курфюрст достиг в борьбе с другими унаследованными приёмами торговли, превратившимися в злоупотребления: применения неправильных мер веса и длины, злоупотребления бракёрским клеймом. Переход экономики от норм средневековья к основным принципам абсолютизма длился долго и сопровождался всякого рода конфликтами. Очень сильно средневековым пережиткам были подвержены ремёсла. Некоторые цехи ремесленников возникли только в это время. Так, шлифовальщики янтаря получили грамоту лишв в 1663 году, вслед за ними бондари, медники, вязальщики беретов и штанов, якорные кузнецы, оружейники, изготовители гребней и щёток. Особую привилегию имели купорщики. Их работа состояла в разгрузке кораблей. Обслуживали они при этом и педальные колёса кранов. Так как зимней навигации не практиковалось, они были обязаны нести в ночное время охрану и принимать участие в тушении пожаров. За выполнение этих обязанностей они получили право хоронить тех умерших, которые не доставлялись на кладбище цехами и товариществами. Свою привилегию они рьяно защищали от носильщиков масла, которые стремились создать им конкуренцию. Купорщики, артель сильных мужчин, остались признанными носильщиками мертвецов вплоть до введения института свободных профессий и ремёсел.

Привилегированными были и цирюльни при банях. Их число было определено в 18 штук. В случае смерти владельца заведение передавалось наследнику с разрешения курфюрста. Парикмахеры основали общество, включавшее хирургов и лекарей. Им так же разрешалось вывешивать таз. Вне ремесленных цехов находились мастера, которые освоили очень редкие ремёсла – жестянщики, изготовители барабанов, точильщики по дереву, изготовители компасов, колоколов и насосов, часовщики, резчики по дереву, каменотёсы. Литейщики колоколов состояли на службе у курфюрста, так как выполняли специальные заказы по отливке орудий в литейной у ворот Кройцтор, где отливались и те же колокола. Известным скульптором был Михаэль Дёбель и его сыновья, скульптором по дереву – Исаак Рига, художник барочного стиля. Оловянщик Кристоф Грюненберг не только поставлял ко двору художественно выполненную посуду, но и изготовил великолепный саркофаг для курфюрста Георга Вильгельма. В Кенигсберге работали мастера-стеклодувы, производившие разноцветные витражи, мастера-строители органов, специалисты по изготовлению лютней, живописцы, резчики янтаря и много ювелиров. Наиболее известным резчиком янтаря был Георг Шрайбер, проработавший в Кенигсберге свыше 40 лет. Он был главным поставщиком подарков из янтаря для дипломатов.

Музыка тогда ещё не занимала того приоритетного места, которое она получит в эпоху Просвещения. Придворные музыканты (остатки придворной капеллы), а также городские музыканты, называвшиеся теперь инструменталистами, входили в музыкальный цех. Разумеется, там же были представлены и церковные органисты, школьные канторы и школьные хоры. Их „чердачными зайцами" были уличные скрипачи и трещоточники, которые выпрашивали милостыню и хорошо были слышны на улицах города. С введением постоянной армии военные музыканты, свирельщики и гобоисты, составили конкуренцию гильдии музыкантов на свадьбах и праздниках. Труба всё ещё сохраняла свой средневековый высокий ранг. Она могла звучать только на торжествах при дворе и в домах аристократии.



bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Итак, мы с вами остановились на том, что в 1619 году курфюрстом Бранденбургским и герцогом Прусским стал Георг Вильгельм. А в 1618, как вы, надеюсь, помните, началась Тридцатилетняя война.
Бранденбург эта война уничтожит почти под корень. Катастрофическое сокращение населения, разорение, коллапс экономики - восстановление затянется практически до Фридриха Великого. Герцогство же Пруссия станет островком мира, который эта война обойдет стороной. Единственным исключением будет польско-шведская война 1626-29 годов, не идущая в никакое сравнение с событиями тридцатилетки и "потопа".

Как мы помним, Иоахим Фридрих и Иоанн Сигизмунд просрали все полимеры отдали местной аристократии практически все в обмен на признание себя наследными володетелями. Поэтому собственно Георг Вильгельм повлиять на прусские дела мог чуть менее, чем никак. К тому же он, бедолага, в 1620 году повредил при падении с коня ногу и до конца жизни предпочитал передвигаться на носилках. Что никак не добавляло ему авторитета. В 1638 году Георг Вильгельм переберется со всем двором из разгромленного в хлам Бранденбурга в Кёнигсберг, но тяжелобольному герцогу будет уже не до укрепления власти. Этим с успехом займется его сын, Великий Курфюрст.
А пока в Пруссии царит мир и правят бал местные дворяне и патриции.

Без участия Георга Вильгельма последние приняли городской устав Кёнигсберга, "Трансакцию 1620 года", которая целое столетие определяла его внутреннюю жизнь. С её помощью после долгих споров и при посредничестве прусского придворного суда удалось сгладить противоречия между муниципалитетами и горожанами. Советники и судебные заседатели выбирались тем же путем, что и во времена Ордена. Новым стало лишь то, что городской секретарь – этот титул носил отныне городской писарь – приводил к присяге, а обербургграф её только утверждал. Однако, теперь обербугграф подносил советникам морселлы (леденцы) и рейнское вино, как это раньше делал комтур. Каждый новый гражданин давал присягу, касаясь поднятым пальцем шляпы бургомистра.

В "Трансакции" впервые стали различать „граждан в собственном понимании", как это позднее называлось в земельном праве, и „подзащитных родственников". Последние давали клятву подзащитных родственников и находились под покровительством полиции города, но не имели права вести собственное дело. К их числу относились подмастерья и ученики ремесленников, слуги и служанки, батраки и работники, уволенные солдаты и разный бедный люд. Кроме них имелись и пришлые: иногородние торговцы, коробейники, „подвальные" шотландцы и моряки, продававшие свои товары прямо на корабле или разнося их по улицам. Они имели право находиться в городе только в период навигации, длившейся с 1 мая до 1 ноября.

В старые времена это относилось и к торговым представительствам, однако они уже давно имели в хозяйственной жизни города такое значение, что путём запретов их нельзя было вытеснить из городов. В своём большинстве это были голландцы и англичане. Многие из них уже давно жили в Кёнигсберге, тесно породнились с бюргерскими семьями и не воспринимались как чужие. Торговая юрисдикция, так называемая „ветте", по-прежнему вызывала много споров. Муниципалитет и купцы хотели иметь общую „ветте", то есть один для всех трёх городов генеральный торговый суд. Курфюрст и ремесленники это требование отклоняли, так как боялись усиления власти муниципалитетов. Поэтому возобновился старый союз между верховной государственной властью и цехами ремесленников. Лишь в 1670 году было выработано общее положение, касавшееся как иногородних торговых представителей, так и „ветте".

Рисовальщик и гравёр по меди Иоахим Беринг в 1613 году выгравировал вид города Кенигсберга с высоты птичьего полёта, посвятив своё произведение курфюрсту Иоганну Сигизмунду. Поэтому оно впоследствии попало в прусский Государственный архив и пережило там все превратности судьбы. При сравнении гравюры Беринга с так называемым „планом Брауна" (первый известный нам план города Кенигсберга (вид города около 1550 г.); гравюра неизвестного автора, напечатанная Георгиусом Брауном в третьем томе [под названием „Urbium praecipuarum totius mundi liber tertius" („Знаменитых городов всего мира книга третья")] своего пятитомного латинского издания „Civitates orbis terrarum" („Города земного шара"), вышедшего в Кельне в 1576-1606 гг.; немецкое издание книги под названием „Beschreibung und Contrafactur der vornembster Stadt der Welt" вышло в 1574-1618 гг.) видно, насколько Кёнигсберг разросся, стал богаче.

Башни и церкви построены с размахом, дома стоят тесно друг к другу фронтонами на улицу. Мосты Кремербрюкке и Шмидебрюкке с обеих сторон усеяны будками, лишь в середине имея свободные разводные платформы, которые открывались, если надо было пропустить корабли с мачтами. Лишь свайный мост Кёттельбрюке не имел развода. Морские корабли бросали якорь у ластадий (портовые районы со складами), ниже мостов. Возле ворот Грюнестор возвышалось здание Биржи на вбитых в реку сваях. С тех пор, как в Кенигсберг регулярно прибывали верховые вестовые, купцы собирались в том месте, где в город въезжал конный почтальон – у ворот Грюнестор – чтобы взять у него свою корреспонденцию. Это место было удобным и для заключения сделок. Поэтому решили построить для этого специальное здание. Так как оно должно было служить всем купцам, его нельзя было построить на земле города Кнайпхофа. Выход нашли, построив здание прямо над Прегелем, поскольку река принадлежала не городу, а герцогу. Биржа простояла на этом месте до 1875 года. Одно время Альтштадт имел собственную биржу на своей ластадии, то есть там, где товары и новости прибывали водным путем. В 1717 году её перестроили и разместили там вагу (большегрузные весы), назвав её Красной („Rote Waage").

Сравнение города с его видом на „плане Брауна" показывает как расширились его границы; особенно расстроились слободки. На переднем плане, от пригорода Нассэр Гартен до моста Хоэбрюке, раскинулись дома относящегося к Кнайпхофу Хаберберга. Хотя этот пригород вместе с деревней Зеелигенфельд образовывали отдельную общину, они должны были довольствоваться одной кладбищенской часовней. Церковь в Хаберберге возвели позднее. Пригород Нассэр Гартен каждую весну затопляло, и воду откачивали водочерпалками, которые приводились в движение лошадьми. В Дальнем Форштадте застроена только улица Ланггассе; здесь же расположен и госпиталь. Между Дальним и Ближним Форштадтами тянется ров Цугграбен (позднее Кайзерштрассе), через который перекинут маленький мост. Ближний Форштадт застроен уже довольно плотно. Он располагает на реке всеми необходимыми для торговли и судоходства сооружениями: лесной биржей, известковыми и зольными дворами, верфью и многочисленными складами. Подобные сооружения обрамляют и противоположный альтштадтский берег Прегеля, начиная от ворот Ластадиентор до Клаппхольцвизен (территории для складирования клепки), от названия которой получила имя улица „Клаппервизе". За ней многими переулками теснятся ряды складов.

Застройка Штайндамма выходит далеко за пределы его знаменитой церкви, у Трагхайма ещё сельско-крестьянский вид. Улица Нойе Зорге (позднее Кёнигштрассе) уже имеет свое название, но тянется она через незастроенную местность, поля которой относятся к казённому хутору Кальтхоф. Улицы Вайсгербергассе и Фордерроссгартен застроены жилыми домами. За городом на Нойе Зорге располагались оба охотничьих двора: большой на месте позднее построенного художественно-ремесленного училища, а малый на возникшей впоследствии Егерхофштрассе. В них курфюрст содержал охотничьих собак и всё необходимое для охоты. На Ангере расположены склады города Лёбенихта. Закхайм также застроен до самой церкви св. Елизаветы. Она здесь названа Закхаймеркирхе, но её не следует путать с позже возведённой Закхаймской церковью. Ломзе являлся складским кварталом Альтштадта. Вайдендамм ещё незастроен, если не считать солидного здания трактира Нойер Круг у моста Хоэбрюке, названном на гравюре Нойебрюке.

Несмотря на политическую беспомощность первых десятилетий XVII столетия торговля процветала. В 1608 году в Кенигсберг вошло 643 голландских торговых корабля. В 1625 году их число было в три с половиной раза больше, чем в 1550 году, а транспортные мощности возросли почти в семь с половиной раз. Четыре пятых всего тоннажа приходилось на долю голландцев. В 1636 году из 492 кораблей, которые отправились из Кенигсберга, 163 шли курсом на Амстердам. Это были большие корабли, так как на их борту находилась половина грузов, вывезенных в том году из Кёнигсберга. Англичане увеличили свою долю в морской торговле Кёнигсберга до шести процентов и занимали тем самым второе место, хотя и сильно отставали от голландцев. Кёнигсбергские судовладельцы имели лишь небольшое количество кораблей, и то маленьких.

Итак, герцогство мирно жило поживало себе с 1525 года, как вдруг внезапно 6 июля 1626 года в Пиллау (Балтийск) высадились 7000 солдат (из них 1000 всадников) под командованием орла нашего Густава Адольфа. Так началась польско-шведская война 1626-1629 годов. Хотя вообще-то не началась, а продолжилась, поскольку война шла уже с 1617, а в 1626 просто сменился театр военных действий. Формально Густав Адольф добивался отказа Сигизмунда III Ваза от всех претензий на корону Швеции. Фактически же Швеция отжимала Польшу от Балтийского моря.

Густав Адольф вел наступление быстро и решительно в общем направлении на Гданьск. Тут надо сделать маленькое пояснение для современного читателя. Хотя города Гданьск, Бранево, Эльблонг, Фромборк, Мальборк прочно ассоциируются с Пруссией, в 17 веке они относились к Польше. А точнее, с 1457 года, когда к ней перешла область Вармия, и до первого раздела Польши во второй половине 18 века. Собственно же Пруссия в войне участвовать не рвалась, тем более что шведы были единоверцами-лютеранами, и, самое главное, воевать-то было особо некем и нечем. Утром 11 июля альтштадскому муниципалитету передали письмо Густава Адольфа с ультимативным требованием в течение трёх дней объявить нейтралитет. Сначала бургомистр Альтштадта Хиоб Лёпнер, юрист по профессии, который многие годы являлся секретарём муниципалитета, попытался добиться отсрочки. Густав Адольф не дал её, настаивая на том, чтобы горожане быстрее приняли решение о том, хотят ли они нейтралитета или же выступят на стороне Польши. Так как городу в случае отказа грозило разорение и сожжение, то собрание советников, судебных заседателей и представителей общин постановило принять требуемый нейтралитет. Предводителем новой миссии, которая выехала в шведский лагерь, расположенный в Мариенбурге, был профессор права Хеннинг Вегнер, основательно изучивший государственно-правовые отношения между Пруссией и Польшей. Четыре дня миссия вела переговоры с Густавом Адольфом, пока тот наконец не подтвердил права города на свободную торговлю и безопасность.

Шведы своё слово сдержали. Ни один шведский солдат не вошёл в Кёнигсберг. Курфюрст согласился со статусом нейтралитета. Сигизмунд III был, конечно же, возмущён Мариенбургским договором и пытался предупреждениями, обещаниями и угрозами перетянуть город на свою сторону, но безуспешно. В совершенно иную ситуацию горожане попали, когда курфюрст в феврале 1627 года с дружиной в несколько сотен человек вступил в Кёнигсберг. Город к тому моменту на всякий пожарный завербовал 300 наёмников. Курфюрст потребовал, чтобы они встали под его начало, так как, по его мнению, города на подвластной ему территории не имеют права содержать собственные войска. Вегнер, ставший бургомистром, со своей стороны, воспротивился тому, чтобы солдаты курфюрста находились в нейтральном городе. Курфюрст не смог осуществить своё намерение и Кёнигсберг остался нейтральным, как впрочем, и по отношению к польской миссии, прибывшей в город в конце июля. В октябре в Эльбинге Вегнер вновь вступил в переговоры с Густавом Адольфом о продлении перемирия. Хотя канцлер Оксенштерна (это фамилие такое), возглавивший войска в Поморье, рассчитывал на присоединение Кёнигсберга к Швеции, так как „город был покинут курфюрстом, Польша притесняла его экономически, и только Швеция относилась к нему хорошо", но Кёнигсберг желал сохранять строгий нейтралитет и вёл через миссию под началом Хиоба Лёпнера переговоры с польским королём в Варшаве.

Конец войне положило Альтмаркское перемирие, заключенное 26 сентября 1629 года сроком на 6 лет. Пиллау и Мемель (Клайпеда) оставались в руках шведов, зато Пруссия до заключения мира получала в свое распоряжение Мальборк, крепость Голова Гданьска (господствующую над устьем Вислы) и Штум, с тем условием, что если мир не будет заключен, она вернет их Швеции. Кенигсберг по условиям договора оставался одним из трех портов, наряду с Гданьском и Пуцком, не переходивших в шведские руки. Кроме того, вся морская торговля была обложена шведами податью в 3.5%.

Король Владислав IV, сменивший в 1632 году на польском троне своего отца Сигизмунда, пытался путём уступок и дружелюбных поступков завоевать симпатии Кёнигсберга. Политической удачливости Вегнера, который во главе миссии Кёнигсберга вёл с ним в Торне в январе 1635 года переговоры, вероятно это способствовало так же, как и подарок в 25 тысяч гульденов, переданный королю миссией. Король признал за городом право взымать налоги и нанимать войска, против чего тщетно протестовал из Берлина курфюрст, обосновывая свою точку зрения тем, что Кёнигсберг принадлежит ему и поэтому не обладает ни финансовой, ни военной самостоятельностью. 14 июля Владислав с огромной свитой прибыл в Кёнигсберг и был встречен очень дружелюбно. Бургомистр Кнайпхофа Шиммельпфенниг принял его и всю свиту в своём доме. В честь гостя университет показал оперу Симона Даха (либретто) и Генриха Альберта (музыка) „Клеомедес", первую оперную постановку в Кёнигсберге.

Тем временем истек срок Альтмаркского перемирия и начались переговоры в Штумсдорфе. Благодаря успехам Польши, временным неудачам Швеции и активному посредничеству Франции сторонам удалось заключить перемирие на 26,5 лет, по которому в обмен на Ливонию шведы возвращали все занятые порты и отказывались от сбора пошлины, а Владислав, в свою очередь, отрекался от всех прав на шведскую корону.

На мирных переговорах в Штумсдорфе Кёнигсберг стремился получить признание в качестве договаривающейся стороны по образцу Данцига. Бранденбургские посланцы решительно воспротивились этому и добились того, что в мирном договоре не было учтено ни одного требования Кёнигсберга. Вторая попытка придать Кёнигсбергу статус свободного города наподобие Данцига вновь потерпела неудачу. Однако самостоятельная политика военных лет привела к возросшему политическому самосознанию горожан, как по отношению к курфюрсту, так и по отношению к польскому королю. И хотя ещё долго между тремя городами, равно как и между городами и их слободами существовали разногласия, основанные на защите своих мелочных интересов, но всё же постепенно они осознавали, что все вместе составляют единый город. Этому способствовало и совместное возведение грандиозных укреплений вокруг Кёнигсберга, уже описанных мной ранее. Эти укрепления на 200 лет определили топографическое развитие города и лишь в 19 веке станут ему малы.

В Балтийске шведы успели заложить крепость - цитадель Пиллау с деревянной церковью. Георгу Вильгельму это очень понравилось, и после возвращения Пиллау в состав Пруссии он за 10000 талеров выкупил у шведов все, что те успели понастроить. Отныне Пиллау становится базой несуществующего прусского флота, который пока еще только предстояло создать. В качестве главной военно-морской базы он пребывает и сейчас - спасибо Густаву-Адольфу. Первое время строительством руководил голландец Матиас Венц, потом его сменил талантливый фортификатор Абрахам фон Дона. А в результате получилась звездообразная крепость. Она имела пять бастионов, куртины и ров, заполненный водой. Вода поступала из залива по специально сделанному крепостному каналу. Внутри цитадели разместили казарму, пороховой погреб, арсенал, хлебный склад, помещения для коменданта и офицеров. Во дворе крепости перестроили деревянную церковь в каменную, которая обслуживала гарнизон.

На этом все чисто символическое участие Пруссии в тридцатилетней войне и закончилось.

За несколько десятилетий в окруженных новым длиннющим валом пригородах возникло пять новых приходов с пятью новыми большими церквями. Все имеющиеся на тот момент евангелические церкви были возведены ещё до Реформации. Вновь построенные были первыми, которые отвечали сложившемуся стандарту лютеранских церквей. Вначале освятили в 1632 году Трагхаймскую церковь, и тогда же её община отделилась от общины Лёбенихта, к которой она до тех пор относилась. В 1635 году, непосредственно после завершения строительства вала, Альтштадт заложил пригород Нойроссгартен в соответствии с градостроительной практикой эпохи барокко, отличавшейся своеобразной равномерностью расположения улиц. Церковь здесь возвели в 1644 – 1647 гг., а её башню лишь в 1685-95 годах. Она долгое время являлась самым высоким сооружением Кёнигсберга. Община её, получив самостоятельность в 1671 году, находилась тем не менее под патронатом Альтштадта. Раньше началось, но значительно позже закончилось строительство лютеранской церкви в Закхайме. Число немцев в этом предместье выросло настолько, что его община по примеру Трагхайма отделилась от церкви Лёбенихта. В 1640 году здесь приступили к строительству собственной церкви. Но так как католики пожаловались, что она расположена слишком близко от их церкви, возникла тяжба, из-за которой закончить строительство удалось лишь после 1648 года. Церковь находилась под патронатом курфюрста, поскольку слобода Закхайм являлась его собственностью.

Нойе Зорге ещё не была слободой и поэтому не имела своего храма. Её жители по-прежнему относились к общине Альтроссгартена. Это было, вероятно, связано с тем, что в Нойе Зорге располагались преимущественно аристократические дома с большими садами, так называемые „вельможные имения", бывшие вне юрисдикции обербургграфа. Жили аристократы и в пригороде Россгартен, но Альтроссгартен, как тот назывался после возникновения Нойроссгартена, был значительно старше и заселён плотнее, чем Нойе Зорге. Ещё в 1623 году жители Россгартена построили при своём кладбище небольшую церковь. Позже они отделились от Лёбенихта, к общине которого до тех пор относились, и в 1651-1683 годах возвели новую большую церковь (башню в 1693 году). Пятой по счёту стала церковь пригорода Хаберберг, который для Кнайпхофа означал то же, что Нойроссгартен для Альтштадта. После того, как Кнайпхоф в 1652 году заложил Оберхаберберг в качестве отдельного пригорода, здесь начали строительство новой церкви. Она находилась под патронатом Кнайпхофа, и её возведение закончили в 1683 году. Лишь с постройкой этих пяти церквей в Кёнигсберге отказались от орденской традиции кирпичной готики, обратившись к новым формам. Не только архитектура, но и размеры, и особенно высота башен явились выразительной демонстрацией осознания горожанами своей силы.

Численность католиков также возросла. В ходе контрреформации польская королева Людовика Мария из рода Гонзага пригласила в Кёнигсберг нескольких иезуитских ксёндзов, открывших в капелле миссию. Они основали также школу, которая, как и все иезуитские школы, давала хорошее образование. Её посещали и дети протестантов до запрета в 1684 году. Иезуитам удалось, благодаря старанию и целеустремлённости, настолько укрепить свои позиции, что в 1720 году в Кёнигсберге работало уже пять католических священников. Даже после того, как папа Римский распустил Орден иезуитов, Фридрих Великий не наложил запрет на их деятельность в Кёнигсберге, и лишь в 1780 году он решился на введение в действие папского запрета в Пруссии. Иезуиты не только не являлись приходскими священниками,но и часто конкурировали со священниками католической церкви.

Хуже приходилось кальвинистам. Хотя Георг Вильгельм и подарил своим единоверцам в 1629 году позади каретного двора участок под кладбище, однако из-за возмущения духовенства, которое не желало христианских похорон для „еретиков", и против воли сословий, которые по этому поводу даже пожаловались королю Польши, он не смог осуществить данный замысел. Только после его смерти и после того, как лютеранских пасторов заверили, что там не будут читаться проповеди и произноситься надгробные речи, они смирились с мыслью о таком кладбище.

Элементом прогресса в области экономики стали зарождавшиеся в то время мануфактуры – предшественники меркантилизма. В предместьях появились мыловарни, маслобойни, стеклозаводы и красильни. Правительство поддерживало предпринимателей, строивших фабрики, чтобы сэкономить деньги, тратившиеся на ввоз товаров из-за границы. Новые предприятия сразу получали такие же привилегии, как и открытые с давних пор мельницы, купальни и аптеки. Города, кстати, очень долго сопротивлялись открытию в предместьях аптек. Лишь Великий Курфюрст силой своей авторитарной власти выдал привилегию шести новым аптекам.

С ростом числа горожан и их благосостояния более разнообразной становилась и общественная жизнь Пруссии. Кроме старых юнкерхофов (пиршественных залов купечества) и гемайнгартенов (то же для цехов) имелось множество трактиров. Многие являлись простыми постоялыми дворами и местом отдыха сельских жителей, посещающих рынок, другие, видимо, были обыкновенными питейными заведениями с сомнительной репутацией. Имелись садовые рестораны, где „по воскресеньям народ любил за играми повеселиться". Сохранилась одна из средневековых бюргерских забав – стрельба. Так как начавшийся с конца XIV столетия переход к огнестрельному оружию наконец завершился, старые стрельбища стали малы. Потому и народные праздники – стрельбы по деревянным птицам – здесь больше не проводились. Стрельба по мишеням поначалу не пользовалась признанием, но только до тех пор, пока курфюрст Георг Вильгельм в 1634 году не перенёс все привилегии со стрельбы по птицам на стрельбу по мишеням. Он сам за несколько месяцев до своей смерти принял участие в подобных соревнованиях и стал „стрелковым королём", чем вдохновил Симона Даха на шестикуплетное стихотворение.

Каждый из трёх городов построил в своих предместьях тир: Альтштадт в районе, где позднее заложили ботанический сад, Кнайпхоф под Хабербергом, Закхайм вблизи трактира „Хиршкруг" за воротами Закхаймертор. Таким образом, постепенно исчезла связь между стрельбой и цехами ремесленников с их гемайнгартенами. Праздники стрелков оставались популярными, но участие в них постепенно становилось добровольным, и в итоге образовалась гильдия стрелков как самостоятельное общество.
Страна и её столица бурно развивались экономически. Этот взлёт проявился не только в количестве кораблей в порту и возов у городских ворот, но и в новых, с размахом построенных бюргерских домах. Каменные здания вытеснили старые фахверковые строения. Фасады их были украшены скульптурами и фресками, а внутри были мраморные колонны, красивые лестничные марши, роскошные камины, паркетные полы и обшитые деревянной плиткой потолки, дорогая мебель и ковры. Из своих деловых поездок купцы привозили дельфтский фаянс и голландские картины. Они коллекционировали книги и произведения искусства. В предместьях располагались их сады с дачами, живой изгородью, фонтанами, гротами, крытыми аллеями, солнечными часами – иными словами, со всеми атрибутами парковой культуры эпохи барокко.

Барокко было временем путешествий с целью расширения кругозора, бюргерским аналогом развлекательных поездок аристократии. Многие купцы объездили всю Европу. Некоторые из них оставили после себя многотомные описания своих путешествий. Член муниципалитета Генрих Барч изучал в городах Хельмштедте, Страссбурге, Базеле, Тюбингене и Лейдене юриспруденцию, посетил затем почти все европейские страны, прежде чем поступить на службу в своём родном городе. Он завещал ему 1500 томов книг, половину своей огромной библиотеки. Они стали основой библиотеки муниципалитета, позднее городской библиотеки, для которой так много сделал его сын, городской секретарь и архивариус. Муниципальный советник Райнхольд Любенау девять лет путешествовал по всей Европе и добрался до Константинополя. Один кёнигсбергский аптекарь в качестве провизора голландского флота доплыл на паруснике даже до Ост-Индии. Два приятеля, Андреас Адерсбах и Роберт Робертин, находясь на службе у курфюрста, исколесили весь свет. Один в качестве хофмейстера молодых аристократов, а другой в качестве секретаря посольства, они перебывали при множестве дворов и долгое время прожили в Италии, прежде чем осели в Кенигсберге: Адерсбах в качестве советника курфюрста и предводителя кальвинистской общины, а Робертин в качестве секретаря верховной палаты. Оба приятеля входили в кёнигсбергский поэтический кружок. Выдающимся представителем нового бюргерства, стремящегося к знаниям и усердно собирающего коллекции, был Каспар Штайн. С 18 до 29 лет он путешествовал по Европе, учился в университетах, пережил множество приключений, прежде чем стать врачом в своём родном городе. Он также занимался теологией, литературой и историей, под псевдонимом Перегринатор издал многотомное описание своих путешествий на латинском языке. Именитые купцы и муниципальные советники Кёнигсберга были, таким образом, далеко не провинциалами. Они обладали жизненным опытом, узнали мир и людей. И в профессиональном смысле бюргерские семьи теперь не так сильно зависели от своего происхождения, как прежде. Многие отказывались от купеческого сословия и переходили на государственную службу, становились профессорами, а вскоре уже и членами офицерского корпуса.

Многие ремесленники также познакомились с чужими странами прежде, чем стали в Кёнигсберге именитыми мастерами. Они работали во всех немецких городах, от Ревеля до Амстердама, а многие во Франции, Англии, Дании, Польше и Литве. Булочник посетил все средиземноморские страны от Португалии до Константинополя. Портной долгие годы трудился в Париже и Лондоне, являясь лейб-портным принца Оранского. Хирург был военным лекарем на нидерландской и французской службе, прежде чем его принял к себе лейб-медиком и привёз в Кёнигсберг князь Богуслав Радзивилл. Кимвальщик тринадцать лет проработал оружейником в турецком плену. В числе подмастерьев кёнигсбергских ремесленников было столько „иностранцев", то есть не пруссаков, что в 1649 году в официальный устав башмачников включили положение о том, что мастер в числе четырёх старших подмастерьев обязан был иметь двух пруссаков и двух иностранцев. Жизнь становилась пёстрой и разнообразной. Знание иностранных языков было, вероятно, распространено шире, чем об этом можно судить по обучению в школе, где по-прежнему преподавали латынь и древнегреческий. Предпочтение французскому образованию в эпоху барокко сначала отдавалось не в школе, а на частных уроках, проводимых на дому, где зажиточные люди нанимали учителей для своих детей.

Придворная культура уступила место бюргерской культуре, тем более, что бранденбургский правитель лишь изредка бывал в своем замке. После смерти Альбрехта Фридриха число придворной прислуги сократилось. В замке всё же несколько раз выступали английские комедианты, а позднее и немецкие артисты. Придворная капелла ещё сохранилась, но ей не уделялось должного внимания, хотя её капельмейстером и был такой выдающийся музыкант, как Иоганн Штобеус. Михаэль Вильманн, родившийся в 1630 году в пригороде Рольберг в семье художника Петера Вильманна, работал в Кёнигсберге лишь непродолжительное время. Своей мировой славы он достиг как монах-живописец в монастыре Лойбус в Силезии. В 1682 году он написал для аудиенц-зала Кёнигсбергского замка „Апофеоз Великого курфюрста". Курфюрсты Иоганн Сигизмунд и Георг Вильгельм расширили замковый парк и обогатили его самшитовыми изгородями, рыбными прудами, фонтанами и заморскими растениями. Парк состоял из увеселительного сада и большого и малого огородов для выращивания лекарственных и пряных трав. Замковый парк располагался так близко от замка, что не было необходимости строить в нём летний замок, как это делали в то время многие князья. Но тем не менее в нём имелись зал увеселений, манеж, ипподром, бальный зал и купальня. Был также медвежатник, который позднее расширили под псовую охоту с галереями для стрелков и зрителей. Знаменитой стала большая липа, в ветвях которой соорудили одну над другой пять галерей. С самой верхней открывался прекрасный вид на всю окрестность. Почти все прусские аристократические фамилии имели в Кёнигсберге свои городские дома-дворцы с большими парками, в которых они проводили часть зимы. Там устраивались концерты, выступали любительские театры и балет, были собрания произведений искусств и библиотеки. Некоторые аристократы являлись меценатами или передавали университету по завещанию значительные средства.

Больше всего известна в этом качестве семья фон Валленродтов. Канцлер Мартин фон Валленродт был учёным-гуманистом, поэтом, собирал книги, картины, монеты и разные другие раритеты в духе того времени. Он обязал своих наследников сохранить в целости все свои собрания. Его третий сын, хофмейстер Эрнст, преумножил завещанное отцом, и перевёз его коллекции в 1650 году из своего дома в одно из помещений северной башни Кафедрального собора, сделав их доступными для общественности. Представителями аристократической культуры, вобравшей в себя мировой опыт, были и оба наместника Великого Курфюрста, которых тот оставил в Пруссии после того, как подписал в 1657 году в Велау договор о суверенитете. Князь Богуслав Радзивилл и герцог Эрнст Богуслав фон Крой были последними, кто еще оказывал влияние на культурную жизнь блеском княжеского двора. Со смертью Кроя в 1694 году и отменой должности наместника замок перестал быть постоянной резиденцией.


bigbeast_kd: (10 лет спустя)
Пресечение рода Георга Фридриха ставило вопрос о власти в Пруссии куда более остро, чем может показаться. Дело в том, что по Краковскому мирному договору 1525 года, создавшему новое герцогство, в случае пресечения рода Альбрехта и трех его братьев, Пруссия должна была прекратить свое существование, и войти в состав Польши, как обычное воеводство. С пресечением рода Георга Фридриха в живых остался один герцог Альбрехт Фридрих, не имеющий сыновей.

Но Гогенцоллерны никогда не любили упускать из своих рук куски, тем более такие жирные. Поэтому еще в 1594 году, при жизни Георга Фридриха, бранденбургский курфюрст Иоахим Фридрих женил своего наследника Иоанна Сигизмунда на Анне - старшей дочери герцога Альбрехта Фридриха. И с 13 ноября 1595 в Берлине рос внук герцога от старшей дочери - Георг Вильгельм. Повод был найден, спасибо Марии Элеоноре.

Внутри герцогства пробранденбургскую партию возглавили бургграф Кенигсберга Фабиан фон Дона и бургомистр Кнайпхофа Михаэль Фризе. Дона являлся главой сторонников Бранденбурга в Пруссии и душой проекта по организации всеобщей обороны государства, которая отклонялась скуповатыми гражданами Кенигсберга. Фризе был юристом и позднее стал президентом консистории.

Началась бескровная дипломатическая война Бранденбурга и Польши. Польша заручилась поддержкой Бранденбурга на тот случай, если польский король Сигизмунд III Ваза вознамерится силой вернуть себе шведский трон. А бранденбургский курфюрст Иоахим Фридрих Гогенцоллерн получил от Польши намек на некую благоприятную перспективу по наследованию Пруссии. Курфюрст сделал солидный взнос в польскую казну и дал значительные поблажки для прусских католиков.

Иоахим Фридрих в 1603 году принял прусское регентство и опеку над безнадежно-больным герцогом Альбрехтом Фридрихом. Он безропотно снес мелкий укол от поляков, заключавшийся в том, что ему запретили посещать Пруссию без разрешения польского короля. Новый регент задержался в Кенигсберге всего на несколько месяцев. Передав правление верховным советникам, он выпустил из рук всё, что Георг Фридрих сделал для укрепления княжеского авторитета.

Кажущееся слабоволие и ошибки Иоахима Фридриха на самом деле были фирменной гогенцоллернской мудростью. Лучше сейчас поступиться, принять самые унизительные условия, пустить события на волю случая, но закрепиться, укрепиться, вгрызться и потом... О, потом нетерпеливые противники будут посрамлены. Сейчас главное - хоть тушкой, хоть чучелом зацепиться за Пруссию.

2 ноября 1603 года в Берлине 19-летняя сестра Анны Элеонора вышла замуж за 57-летнего курфюрста Бранденбурга Иоахима Фридриха, став его второй супругой. Брак был заключён по политическим мотивам с целью усиления влияния в Пруссии: во-первых, Иоахим Фридрих надеялся благодаря этому браку усилить своё влияние в Пруссии, где он правил от имени душевнобольного отца Элеоноры, во-вторых, он надеялся получить наследство от матери Элеоноры. Гофмейстером Элеоноры был назначен Иоганн фон Лёбен. Поскольку Элеонора приходилась Иоахиму Фридриху аж четвероюродной тетушкой, никаких препятствий к браку не возникло. Так Иоахим Фридрих стал свояком своего сына и дядей своего внука ))))

После свершения манипуляций с женитьбами, курфюрст Иоахим Фридрих в 1605 году получил от польского короля Сигизмунда III Вазы драгоценную грамоту на регентское управление Пруссией. Когда он внимательно прочитал грамоту, то его лицо недовольно вытянулось: о престолонаследии в документе не сказано ни слова. Оно и понятно: ведь герцог Альбрехт Фридрих хоть и болел, но жил. Значит, теоретически у него мог появиться на свет наследник престола.

Курфюрстина Элеонора умерла в возрасте 24 лет вскоре после рождения её единственного ребёнка Марии Элеоноры. 26 апреля 1607 года тело Элеоноры было погребено в крипте Гогенцоллернов в Берлинском соборе.

Сам регент сидел в Бранденбурге, не желая унижать себя испрошением разрешений у польского короля на поездки в Пруссию. Управляли Пруссией опять какие-то советники-временщики, которые не слишком заботились о благе народа. Обстановка в Пруссии постепенно накалялась. Взрыв негодования мог произойти с минуты на минуту.

Но 18 июля 1608 года Иоахим Фридрих скончался от апоплексического удара, что можно приписать к последствиям разгульной жизни в молодости. В битву за Пруссию включился новый курфюрст Бранденбурга - Иоанн Сигизмунд.

В 1609 году первым делом он обязался вносить в польскую королевскую казну ежегодно по 30.000 гульденов. Вторым делом он пообещал полякам ввести в Пруссии Григорианский календарь и построить в Кенигсберге католический храм. После долгих переговоров курфюрст добился в 1611 году ленного права на Пруссию. Эта грамота подтверждала его права на управление и на наследственную власть в прусском герцогстве. Что из того, что слабоумный герцог был еще жив? Польскому королю, запутавшемуся со смутными делами в далекой Москве, было не до Пруссии и не до проявления благородства по отношению к живому герцогу. Радости Иоанна Сигизмунда не было предела, вместе с ним, очевидно, радовалась на небе и душа его отца Иоахима Фридриха. Мечты сбылись!

Прусские граждане, мнением которых не очень-то интересовались при назначении им властелина, вдруг сильно заупрямились. Они заподозрили в Иоанне Сигизмунде скрытого кальвиниста. Их подозрения оказались не напрасными. После того, как поддавшись посулам и уговорам, граждане Кенигсберга 16 октября 1612 года все же решились присягнуть на верность курфюрсту, курфюрст - взял и открыто перешел в кальвинистскую веру. В Пруссии такой поступок вызвал бурю негодования, а в Польше - целый переполох.

Дело в том, что согласно Люблинской привилегии 1569 года в Пруссии признавалось действительным лишь Аугсбургское (лютеранское) исповедание. Вдобавок на Пруссию давил польский сюзерен, взявшийся за дело контрреформации настоящим образом.

В это время евангелические церкви в Риге и Торне, а вскоре и в Эльбинге были вновь преобразованы в католические, а в 1611 году польские комиссары потребовали у ландтага передачи им двух лютеранских церквей Кенигсберга. Лишь после того, как сословия отклонили это требование, было достигнуто соглашение о строительстве новой церкви. Город под неё землю не выделил, и курфюрст возвёл её на собственной земле и на собственные средства в слободе Закхайм, неподалеку от церкви св. Елизаветы.
В декабре 1616 года она была освящена епископом Куявийским. Так как она являлась единственной католической церковью во всём бывшем епископстве Самландском, папа Римский передал её в ведение епископству Эрмландскому и назначал туда священниками в основном выпускников браунсбергского лицея Lyzeum Hosianum. Так как католики жили разбросанно по всему городу, то их община была первой, которая была организована по персональному принципу. Первоначально среди прихожан было мало зажиточных граждан, большинство принадлежало к нижним слоям общества. Эту церковь посещали и приезжавшие в город поляки-католики, поэтому было поставлено условие, чтобы священник умел читать проповеди по-польски. Но сама католическая церковь не была польской. Ещё в 1644 году епископ Эрмландский не признал предложенную ему кандидатуру священника на том основании, что тот не говорит по-немецки, а кёнигсбергская католическая община в большей степени является немецкой, чем польской.

Для кёнигсбергских фанатичных лютеран кальвинисты являлись более опасными противниками, чем католики. Переход курфюрста к кальвинистам вызвал бурю возмущения во всей Пруссии, в особенности среди духовенства и в университете. Профессора и священники в своих полемических статьях и проповедях ожесточённо выступали против реформатской „чумы", хотя поначалу в Кенигсберге кальвинистов было немного. В основном это были чиновники и придворные, а также голландцы и шотландцы. Они не имели собственной церкви. Молодой придворный священник-кальвинист Иоганн Кроциус в 1616 году провёл первую реформатскую службу в одном из маленьких помещений замка, а через полгода впервые совершил причастие по реформатскому ритуалу.

Весьма вероятно, что Иоанн Сигизмунд, будучи сначала политиком, а потом уже всем другим, перешел в кальвинизм не по убеждениям, а по вполне прагматическим соображениям. Он хотел заручиться твердой поддержкой влиятельных кальвинистов из Голландии в желании получить в наследное княжение, кроме Бранденбурга и Пруссии, еще и княжество Юлих-Клеве. Ведь наследницей его была супруга болезненного герцога Альбрехта Фридриха Мария Элеонора, скончавшаяся 1 июня 1608 года. Простые жители Пруссии оказались не в состоянии понять сложные политические маневры своего правителя и встречали в штыки кальвинистские нововведения. Но до открытых выступлений дело не дошло. Видимо. спасибо за это надо сказать Анне Прусской - ревностной лютеранке, с железной волей и бурным темпераментом. Когда у курфюрста начинались запои, супруга била о его голову тарелки и стаканы. Она создала собственные дипломатические связи и сама выступала представителем своих интересов наследницы на западе - в землях матери. Ей принадлежали планы раздела спорных территории, она сама вела переговоры с конкурентами из Пфальца. Протесты и ходатайства лютеран Пруссии по большей части направлялись на её имя. Своей настойчивостью в посещении лютеранских служб она внесла вклад в утверждении лютеранского вероисповедания. Она поддерживала тесные связи с курфюршеством Саксония, центром лютеранской ортодоксии.

8 августа 1618 года в замке Фишхаушен тихо скончался «законный» прусский герцог Альбрехт Фридрих. Бедный герцог в последние годы жил в плену болезненных иллюзий и видений, продолжая печалиться по поводу безвременной смерти двух сыновей-ангелочков. Теперь курфюрст Иоанн Сигизмунд стал полноправным герцогом.

Но правил он недолго. 23 декабря 1619 года в Берлине скончался первый правитель объединенного Бранденбургско-Прусского государства. Курфюршество Бранденбург и Герцогство Пруссия были унаследованы его сыном Георгом Вильгельмом. Хотя этого никто еще и не понял, приговор Герцогству Пруссия был уже подписан покойным.

Курфюрстам Бранденбурга еще долго придется бороться за укрепление своей власти, но никто и никогда уже не выгонит из Пруссии.



Profile

bigbeast_kd: (Default)
bigbeast_kd

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 02:55 pm
Powered by Dreamwidth Studios